— Я держу, — так же тихо отвечаю.

И вдруг, в этот самый момент максимального напряжения, он вскидывает голову.

Прячься, беги, отводи глаза — инстинкт самосохранения вопит сиреной, но я застываю.

Мы смотрим друг на друга сквозь операционный свет ламп. В его потемневших, расширенных зрачках я внезапно читаю не только профессиональную субординацию. В них бьется та самая глухая, тяжелая тяга, которую он так отчаянно пытается скрыть за своей непробиваемой стоической броней.

Он смотрит на меня так, словно тоже помнит всё. Словно тишина этой операционной душит его не меньше, чем меня. Воздух между нами вдруг становится плотным и искрящимся.

— Сосуд ушит, — хрипло констатирует он секундой позже, разрывая этот зрительный контакт первым. — Шьемся и заканчиваем.

Еще через сорок минут пациент окончательно стабилизирован и переведен в профильную реанимацию. Операция завершена блестяще.

Я стягиваю перчатки, выбрасываю их в контейнер класса Б и, не дожидаясь Руслана, почти бегом направляюсь в чистую зону шлюза. Мне жизненно необходимо глотнуть свежего воздуха, умыться ледяной водой и смыть с себя это липкое, фантомное ощущение его рук на своей коже.

Срываю с лица маску, тяжело привалившись плечом к кафельной стене у раковины.

Дверь шлюза лязгает за моей спиной. Руслан входит следом, стягивая с потной шеи хирургическую шапочку. Он выглядит абсолютно вымотанным, но при этом пугающе массивным в тесном пространстве переходной комнаты.

Мы снова молчим.

Именно в этот момент входная дверь со стороны коридора распахивается, впуская в нашу напряженную тишину старшую медсестру отделения, Ольгу Викторовну, грузную, энергичную женщину с папкой под мышкой.

— Руслан Александрович, Верочка Александровна, вы закончили? Слава богу! Блестяще, как всегда, — она с ходу перекрывает кислород своей суетой. — Руслан Александрович, Николай Петрович звонил уже дважды. Он рвет и мечет.

Руслан медленно закрывает кран, не оборачиваясь.

— Что стряслось, Ольга Викторовна? Пожар? Санэпидемстанция?

— Хуже! Спонсоры клиники! — старшая всплескивает руками. — Внеочередной благотворительный вечер попечительского совета сегодня в семь вечера. В ресторане «Метрополь». Пришли какие-то толстосумы из Минздрава, и Петрович требует, чтобы весь ведущий состав был как штык. Лицом, так сказать, светить и фонды привлекать. Явка строго обязательна, списки уже поданы охране.

Внутри меня всё обрывается.

Благотворительный вечер спонсоров? Светская тусовка с фальшивыми улыбками и лицемерными тостами? Сегодня? После такой смены?

— Передайте главному, что у меня реанимационный больной после тяжелой резекции, — сухо отрезаю я, поворачиваясь к старшей. — Я не оставлю пациента ради...

— Больного примет дежурный реаниматолог, приказ уже подписан, Верочка, — извиняющимся тоном перебивает меня Ольга Викторовна. — Петрович сказал, что если зав. хирургией и новый ведущий анестезиолог не явятся, он лично с вас три шкуры спустит в счет лишения премий. Так что, дорогие, переодевайтесь в парадное.

Старшая исчезает в коридоре так же стремительно, как и появилась, оставляя меня в состоянии глухого, бессильного бешенства.

Я медленно поворачиваю голову к Руслану. Он терпеть не может светские рауты. Пять лет назад его невозможно было затащить даже на корпоратив, он презирал эту показуху, предпочитая оставаться в клинике на дежурствах.

— Я никуда не поеду, — чеканю, глядя ему прямо в глаза. — Можешь сказать Петровичу, что я заболела, уволилась, умерла. Мне плевать.

Исаев перекидывает влажное полотенце через плечо. Глаза его сужаются, превращаясь в две темные, непроницаемые щели. Он делает медленный, тяжелый шаг в мою сторону, вторгаясь в личное пространство так резко, что я инстинктивно вжимаюсь лопатками в кафель.

— Ты поедешь, Вера, — голос звучит обманчиво тихо, но в этой тишине кроется сталь, об которую можно порезаться. — Главврач дал четкое указание. Мы — лицо экстренной хирургии. И раз уж мы работаем в тандеме, то будем играть по правилам этой клиники.

Он задерживает на мне долгий, пронизывающий до костей взгляд, от которого у меня внутри всё стягивается в ледяной ком.

— Встречаемся в холле в шесть тридцать, Стриж. И постарайся надеть что-нибудь, что не выглядит как хирургическая роба. Сегодня вечером нам предстоит много улыбаться.

Не сказав больше ни слова, он разворачивается и выходит из шлюза, оставляя меня кипеть от злости на саму себя, на этот чертов спонсорский комитет и на те воспоминания о его руках, которые до сих пор жгут меня изнутри.

Дорогие, ну что? Искрит между героями?

Предлагаю вам окунуться в еще одну замечательную историю нашего моба) Там тоже искрит!

Развод. В моей жизни тебя не будет

- Даша! – кричит Толя, подбегая ближе.