Он сбрасывает вызов и бросает телефон обратно в карман, попутно стряхивая недокуренную сигарету за перила.

— Наша утренняя резекция. Тот сложный спаечный, что лежал в первой реанимации, — отрывисто, без единой эмоции чеканит Руслан. — Остановка сердца. Фибрилляция желудочков пять минут назад. Поехали, Вера.

Он разворачивается и широким шагом идет к выходу, по пути срывая с себя пиджак.

Мне не нужно повторять дважды. Сердце ухает куда-то в желудок. Вся наша ссора, вся боль от его прикосновений отходит на десятый план.

Пациент умирает. Мой пациент. Его пациент.

Я бегу за ним на негнущихся шпильках, на ходу подхватывая сумочку и понимая, что сегодня вечером мы всё-таки окажемся с ним в одной постели.

Только вот в постели этой будет умирать человек. И спасти его мы сможем только вместе.

Мои дорогие, сегодня стартовала еще одна огненная новинка нашего литмоба)

Развод. Аритмия сердца

— Ника, это ерунда! Идиотский порыв! — шипит мой муж, нависая надо мной: — Ты сама виновата! Мы живем как соседи с твоими бесконечными гормонами и тестами на овуляцию! Я мужик, Ника, я устал быть просто донором спермы по расписанию!

Удар достигает цели. Точный, почти хирургический разрез по самому больному.

— А вот и дно, Витя. Поздравляю. Ты его только что пробил.

Я застала мужа с молоденькой девицей ординатором прямо во время его дежурства. Моя спокойная, тщательно утрамбованная жизнь рухнула.

Квартира, муж, которого я считала каменной стеной, наши выматывающие попытки зачать ребенка — всё было грязной ложью.

И когда казалось, что хуже быть не может, еще один удар судьбы выбивает из моей груди воздух.

Моя первая любовь.

Мужчина, который десять лет назад уничтожил меня и вышвырнул из своей жизни.

А теперь он заведующий отделением хирургии…уверенный в том, что я прогнусь под его давлением.

Глава 7.

Глава 7.

Мы летим по ночной Москве, сливаясь в один смазанный неоновый блик. Руслан ведет свой тяжелый внедорожник жестко, агрессивно, но с пугающей хирургической точностью перестраиваясь в потоке. Сигналят чужие автомобили, визжат шины, но в салоне стоит мертвая, натянутая тишина.

Я не смотрю на Исаева.

Мой мозг, еще десять минут назад кипевший от ярости и фантомных ожогов его прикосновений, сейчас хладнокровно перебирает варианты.

Что пошло не так?

Утренний резекционный. Пятьдесят лет. Сложные спайки.

Почему фибрилляция остановила идеальный синусовый ритм? Тромбоэмболия? Скрытое внутреннее кровотечение, которое дало геморрагический шок?

Тормоза визжат у служебного входа приемного покоя. Мы выскакиваем из машины одновременно.

Бег по длинным, выкрашенным светлой краской коридорам больницы отзывается гулом в барабанных перепонках. Мы влетаем в шлюз реанимации. Я безжалостно сдираю с себя темно-изумрудное платье, даже не заботясь о том, что могу порвать застежку, и прыгаю в стандартный сине-зеленый хирургический костюм. Руслан рядом уже натягивает через голову рубашку скрэба, его черные глаза лихорадочно блестят. Мы накидываем одноразовые халаты, маски, перчатки — всё это занимает меньше минуты. Протокол вбит в нас на уровне мышечной памяти.

Когда мы врываемся в бокс интенсивной терапии, там уже разворачивается локальный ад.

Дежурный реаниматолог с красным, потным лицом методично качает грудную клетку пациента. Монитор разрывается непрерывным, тошным писком.

Линия на экране — хаотичная, мелкая рябь. Фибрилляция перешла в асистолию.

— Что по времени? — рявкает Исаев, с ходу оттесняя дежурного от стола и перехватывая непрямой массаж. Его мощные плечи начинают ритмично опускаться, вжимая чужую грудину на положенные пять сантиметров.

— Остановка зафиксирована семь минут назад, — выдыхает дежурный, отступая. — Три разряда, адреналин по протоколу, ноль реакции. Зрачки широкие, гемодинамики нет. Кажется, там массивная скрытая кровопотеря, Руслан Александрович. Живот вздут.

Живот вздут. Внутреннее кровотечение. Закрытый массаж на пустом сердце не даст ничего, кроме сломанных ребер.

Руслан бросает на меня единственный, короткий взгляд поверх маски. В этих темных зрачках я читаю жесткое, бескомпромиссное решение, на которое решился бы один хирург из тысячи.

— Вера. Управление, — бросает он. — Готовь кровь, плазму, катетеризируй центральную. Я открываю его.

— Скальпель! Бетадин! Ранорасширитель! Живо к столу! — мгновенно подхватываю я, рявкая на оцепеневших медсестер, и сама бросаюсь к изголовью.

Перевожу аппарат ИВЛ в режим стопроцентного кислорода, проверяю проходимость трубки, вливаю очередную дозу адреналина прямо в центральную вену.

Всё происходит в бешеном, сюрреалистичном ритме. Никакой полноценной операционной, никаких долгих подготовок. Реанимационная торакотомия прямо в палате. Руслан щедро заливает грудную клетку пациента йодом и одним широким, уверенным движением скальпеля делает разрез по межреберью слева.