Дикий писк монитора внезапно обрывается, сливаясь в одну сплошную, леденящую душу прямую линию.

Сердце пациента останавливается.

Дорогие мои, рада приветствовать вас на страницах моей новой истории!

Обещаю, что будет очень эмоционально!

История выходит в рамках литмоба"Анатомия развода"

Глава 2.

Глава 2.

Пронзительный, монотонный писк монитора врезается в барабанные перепонки, парализуя всех вокруг на какую-то микросекунду. Для любого обычного человека этот звук означает конец.

Для нас с Русланом — это сигнал к началу самой ожесточенной борьбы.

— Фибрилляция! — в панике вскрикивает молоденькая медсестра, отшатываясь от каталки.

— Кубик адреналина, быстро! — рявкаю, не отрывая взгляда от бледного лица пациента, и с силой сжимаю дыхательный мешок, ритмично вкачивая кислород в разорванные легкие. — Давай же, милый, дыши. Не смей уходить.

Краем глаза я вижу, как Руслан действует с пугающей, нечеловеческой скоростью. Никакой суеты, ни единого лишнего движения. Его огромные руки в окровавленных перчатках работают с точностью швейцарского механизма.

Вскрытая грудная клетка пациента напоминает место кровавой бойни, но Исаев погружает ладони прямо в эту пульсирующую рану, обхватывая остановившееся сердце.

— Запускаю, — глухо рычит он сквозь маску.

Раз. Два. Три.

Я физически ощущаю, как он с силой сжимает чужую сердечную мышцу, заставляя ее качать кровь вручную. Мы не сговариваемся, мы даже не перекидываемся короткими командами. В этом просто нет никакой необходимости. За те годы, что мы прожили вместе, мы научились чувствовать друг друга на каком-то животном, подкорковом уровне, и сейчас, в эпицентре этого медицинского ада, наша пугающая синхронность возвращается с первой же секунды.

Качаю кислород и вливаю препараты ровно в том ритме, в котором он делает прямой массаж сердца. Наши взгляды то и дело сталкиваются поверх медицинских масок — напряженные, горящие от сумасшедшего адреналина.

Я ненавижу этого мужчину всем своим естеством. Ненавижу за ту боль, которой он выжег меня изнутри пять лет назад, за пустую, холодную постель, за тотальное недоверие к людям. Но Господи... как же я восхищаюсь им как хирургом. Это парадокс, который разрывает меня на части: смотреть, как руки, предавшие меня, сейчас буквально вытаскивают человека с того света.

Это интимнее, глубже любого секса — стоять с ним по разные стороны больничной койки, сплетаясь в единый, слаженный механизм, дышать с ним в унисон, чтобы заставить дышать кого-то третьего.

— Есть ритм! — выдыхает медсестра, и монотонный писк монитора наконец-то срывается на прерывистое, слабое, но такое долгожданное пиканье.

— Давление пошло вверх, — хрипло констатирую я, чувствуя, как по спине под хирургической рубашкой градом катится холодный пот. — Сатурация восемьдесят пять и медленно растет. Он стабилен, Руслан. Ты его вытянул.

Исаев тяжело, прерывисто выдыхает, осторожно убирая руки от грудины пациента.

— Готовьте экстренную операционную, — чеканит он, обращаясь к бригаде, и его голос звучит так же непререкаемо, как и всегда. — У нас в запасе минут десять, не больше. Нужно ушивать сосуды.

Следующие два часа сливаются для меня в один сплошной, вязкий туман.

Адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя знакомое чувство опустошения и тупую, ноющую боль в затекшей шее. Когда пациента, наконец, увозят в реанимацию под писк портативного монитора, я буквально вываливаюсь в предоперационную, мечтая только об одном — стянуть с лица эту удушающую маску.

Шум льющейся воды бьет по натянутым нервам. Я стою у глубокой металлической раковины, остервенело оттирая руки жесткой щеткой с антисептиком. Розовая от чужой крови вода закручивается в воронку и уходит в слив, точно так же, как сейчас уходят последние остатки моей выдержки.

Дверь за спиной бесшумно открывается, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто именно вошел. Пространство мгновенно уплотняется, наполняясь его тяжелой энергетикой.

Руслан встает у соседней раковины и молча включает воду. Несколько долгих, мучительных минут в комнате слышен только плеск воды и наше тяжелое, загнанное дыхание. Я краем глаза вижу, как он опирается мощными руками о край раковины, склонив голову так низко, что видны напряженные позвонки на шее.

Он вымотан. Физически и морально истощен этой битвой.

— Идеальная работа, Стриж, — хриплый, низкий голос звучит неожиданно громко в кафельной тишине, заставляя меня внутренне вздрогнуть. — Если бы ты не удержала давление в первые три минуты, он бы остался на столе. Спасибо.

Это не попытка наладить мосты. Это сухая, профессиональная констатация факта. Стопроцентный Исаев — стоик, который умеет признавать чужой профессионализм, даже если ненавидит ситуацию не меньше моего.