Крови почти нет, давление нулевое. Хруст хрящей, следом металлический лязг ранорасширителя, с силой раздвигающего ребра.

Исаев буквально погружает обе руки по запястья в открытую грудную клетку. Он находит остановившееся, дряблое сердце, берет его в свои огромные ладони и начинает ритмично, жестко сжимать, выполняя прямой массаж. Качает жизнь напрямую, минуя кости и кожу.

— Давай, давай, заводись, — сквозь зубы рычит он, глядя не на пациента, а на кардиомонитор. Влага проступает на его лбу над маской, вены на могучих предплечьях вздуваются от напряжения.

Мои пальцы порхают по дозаторам. Мы с Исаевым превращаемся в единый, идеально слаженный механизм. Мне не нужно слышать его команды, я по ритму его рук понимаю, когда нужно подлить вазопрессоры, когда увеличить объем инфузии.

В этот момент между нами нет ни пяти лет разлуки, ни предательства, ни грязных интриг Дашкова.

Есть только мы. И смерть, которую мы сейчас выгрызаем за горло.

— Фибрилляция! — кричу я, глядя, как линия на мониторе вдруг дергается крупными, кривыми зубцами. — Пошла реакция на прямой! Ложки стерильные мне! Разряд!

Руслан убирает руки из раны. Удар дефибриллятора прямо по открытой сердечной мышце заставляет тело на столе судорожно выгнуться.

Секунда звенящей тишины.

Вторая.

И вдруг по экрану бежит ровный, четкий гребень. Пик-пик-пик. Самый прекрасный звук во Вселенной.

— Синусовый ритм, — выдыхаю, чувствуя, как у меня дрожат колени. — Давление пошло вверх. Восемьдесят на сорок. Девяносто на пятьдесят. Мы его вернули.

— Отлично, — голос Исаева звучит глухо и хрипло, он тяжело сглатывает. — Готовьте экстренную операционную номер один. Будем искать источник кровотечения и зашиваться по-человечески. Вера, переводим.

Следующие три часа сливаются в монотонную хирургическую рутину, но адреналин в моей крови потихоньку выгорает, оставляя после себя сосущую пустоту и тотальное физическое истощение.

Мы находим и коагулируем оторвавшийся в спайках тромб, ушиваем грудную клетку. Пациент стабилен. Смерть отступила, недовольно щелкнув зубами.

Когда дверь шлюза закрывается за носилками, увозящими больного обратно в палату, мы с Русланом остаемся одни в пустой предоперационной.

Только сейчас я понимаю, насколько устала. Ноги в казенных кроксах гудят, спина ноет. Я стягиваю измазанные чужой кровью перчатки, срываю с лица маску и тяжело приваливаюсь плечом к прохладной кафельной стене рядом с раковиной. Закрываю глаза, втягивая носом запах антисептика, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Слышу, как рядом шумит вода, Исаев методично отмывает руки. Затем кран замолкает.

Я открываю глаза, а Руслан не уходит. Он сидит на низкой кушетке в углу шлюза, опустив тяжелую, мокрую от пота голову на руки. Его широкие плечи в мятом синем хирургическом костюме безвольно опущены.

Вся его непробиваемая, каменная броня, которой он давил меня на спонсорском вечере, растворилась без остатка, оставив лишь пугающе измотанного, уязвимого мужчину.

Мы молчим. Эхо нашего незаконченного скандала на балконе ресторана всё еще висит в спертом воздухе шлюза, но сейчас у меня просто нет сил кричать. Нет сил ненавидеть.

Я делаю судорожный вдох, собираясь молча выйти в коридор, но его хриплый, надтреснутый голос останавливает меня на половине шага.

— Знаешь, что самое страшное, Вера? — произносит так тихо, почти шепотом, не поднимая головы, словно обращается к самому кафельному полу.

Я замираю. Сердце делает болезненный, совершенно некардиологический кувырок в груди.

Руслан медленно поднимает лицо. В неровном, тусклом свете ночной предоперационной глубокие тени залегли под его глазами, очерчивая жесткие скулы. И в этих черных, уставших глазах я вдруг вижу столько застарелой, вымороженной боли, что мне становится физически трудно дышать.

— Ты пробираешь меня до костей, рассказывая, как я легко ушел от тебя пять лет назад, — он горько усмехается одним уголком губ, и эта усмешка больше похожа на рваную рану. — Что я разрушил нашу жизнь, потому что просто не мог лгать…

Он рывком поднимается с кушетки, делает ко мне один неверный шаг и останавливается, словно борясь с невидимой стеной между нами. Его плечи тяжело опускаются, синий хирургический ошейник пропитался потом, а глаза...

Я никогда, за все годы нашего брака и расставания, не видела в глазах Руслана такой обнаженной, разрушительной тоски.

— Ты думаешь, я отпустил тебя так просто? — его голос падает до хриплого шепота, вибрирующего от застарелой, вымороженной боли. Он тяжело сглатывает, и кадык на его сильной шее дергается. — Я ненавидел себя каждый гребаный день, Вера. Все эти пять лет я задыхался, зная, что сам уничтожил единственное, что имело смысл. И сегодня, на этом чертовом балконе, видеть, как ты смотришь сквозь меня… это пытка, которую я заслужил.