— Вера? — его голос звучит хрипло и глухо, пробирая меня своим тембром до самых костей. Тот самый голос, от которого я когда-то теряла голову.

Медленно поворачиваюсь, стараясь сохранить на лице маску равнодушия. Он стоит непозволительно близко. От него пахнет больничным антисептиком, крепким кофе и тем самым мужским гелем для душа, запах которого за прошедшие пять лет так и не выветрился из моей памяти, и судя по всему, который он не менял. В этом весь Исаева, человек стабильность.

Вблизи он кажется еще крупнее и суровее, чем раньше. Под глазами залегли темные тени от хронического недосыпа.

— Для вас, доктор Исаев, я — Вера Александровна, — цежу сквозь зубы, чеканя каждую букву, пока мой голос звенит от мороза. — Кажется, вы теперь заведующий отделением экстренной хирургии? Мои искренние поздравления.

Он медленно, тяжело сглатывает, и я отчетливо вижу, как нервно перекатываются желваки на его напряженных скулах.

Исаев не делает никаких попыток сократить дистанцию. Эмоционально закрытый, непроницаемый, заперший всё где-то глубоко внутри. Пять лет назад он сам перечеркнул нашу жизнь одним махом, стоило ему признаться в измене.

Он просто не смог врать мне в глаза, не смог делить постель с женщиной, которую так грязно предал, и ушел, поставив жирную черту.

— Не думал, что мы тут встретимся, — наконец глухо роняет он.

Его голос звучит ровно, но в нем чувствуется колоссальное напряжение. Он механически сует руки в карманы хирургических брюк, словно намеренно запрещая себе даже случайные жесты в мою сторону.

— А я должна была навести справки, прежде чем устраиваться сюда, Исаев? — криво усмехаюсь, глядя в эти карие глаза с ледяным вызовом. Сжимаю бумажный стаканчик в руках так, что картон жалобно хрустит. — Можешь расслабиться. Я здесь исключительно ради должности, а не для того, чтобы маячить перед тобой.

Его лицо каменеет еще больше, окончательно превращаясь в жесткую, непробиваемую маску. Лишь на долю секунды в глубине зрачков мелькает что-то похожее на тупую, застарелую боль, но он тут же гасит ее, упрямо сжимая челюсти.

— Между нами давно всё предельно ясно, — ровным, почти безжизненным голосом чеканю я, хотя внутри горячей волной поднимается удушающая паника пополам с адреналином. — Мы будем здесь просто работать. Никакого личного общения. Ни-че-го. Я понятно объясняю?

Он замирает, принимая этот хлесткий удар, и только глухо, сухо роняет в ответ:

— Я тебя услышал, Вера.

Вижу, как напрягается его шея, он делает короткий вдох, намереваясь добавить что-то сугубо рабочее, но в этот самый момент духоту ординаторской безжалостно разрывает визг сирены по громкой связи.

«Код красный! Бригада экстренной хирургии и дежурный реаниматолог, срочно в первую шоковую палату! Множественные сочетанные травмы, ДТП, двое крайне тяжелых. Время прибытия — одна минута!»

Наши взгляды снова сталкиваются, но уже по-другому. В эту долю секунды всё личное, вся эта недосказанность и старая боль просто выключаются напрочь, оставляя вместо себя голый врачебный инстинкт.

— Идем, Стриж, — резко бросает Руслан, и его тон мгновенно трансформируется в стальной и властный.

Мы на пределе скорости рвем по коридору вместе, плечом к плечу. На ходу я лихорадочно натягиваю латексные перчатки, он быстро накидывает марлевую маску. Тяжелые двери шоковой палаты с грохотом распахиваются от удара об стену.

Внутри нас уже поджидает кромешный ад.

Пятна свежей крови на белом кафеле, срыгивающиеся крики парамедиков, истеричный вой подключенных мониторов. На узкой каталке лежит бледный мужчина — его грудная клетка на первый взгляд представляет собой одно сплошное кровавое месиво.

— Давление стремительно падает! Шестьдесят на сорок! — срываясь на крик, сообщает перепуганная медсестра.

— Я на трубе! — рявкаю, решительно отпихивая кого-то из младшего персонала с дороги, и привычным движением хватаю ларингоскоп, резко запрокидывая голову пациента назад. — Пропофол, кубик фентанила, живо, девочки!

Руслан в этот момент уже стоит по другую сторону стола, щедро поливая истерзанную грудь пациента раствором йода прямо из пластикового флакона.

— У него обширная тампонада сердца и массивное внутреннее кровотечение, — рычит Исаев сквозь маску, требовательно протягивая руку раскрытой ладонью вверх. — Скальпель! Стриж, держи его сатурацию как хочешь, я вскрываю грудину прямо здесь и сейчас!

— Он ни за что не выдержит наркоза в таком критическом состоянии! — кричу в ответ, с силой проталкивая гибкую трубку в окровавленную трахею. Монитор над моей головой заходится истерическим, пронзительным писком, возвещая о катастрофе.

— Значит, ты его удержишь! — рычит Руслан, впиваясь в меня поверх маски сумасшедшими, горящими от адреналина глазами. Его мощная рука без колебаний заносит скальпель над кожей пациента. — Слышишь меня, Вера?! Ты его удержишь! Я знаю, на что ты способна, Стриж!