Признаться сейчас? Сказать: «Меня отвлекли»? Это прозвучит как жалкое, детское оправдание. Он назовёт это попыткой переложить вину.

Я поднимаю голову и встречаю его взгляд. Смотрю в эти свинцовые, беспощадные глаза.

– Вы правы, – говорю я ровно, держась на удивление спокойно снаружи. – Это безответственность. Я признаю это. Я принесу точные данные и перепишу график контроля, чтобы это не повторилось. Состояние пациента стабильное. Его жалобы – только на послеоперационную боль в рамках нормы.

Он слегка наклоняет голову набок, будто рассматривает редкий, неожиданный экспонат. Я не плачу, не извиняюсь, не прошу прощения. Я просто признаю вину и возвращаю наш разговор в деловое русло.

– Перепишите, – отрезает он, и в его тоне появляется лёгкая, неуловимая усталость. – И чтобы к завтрашнему обходу у вас в голове была не только норма диуреза, но и понимание, зачем он нужен.

Он смотрит мне в глаза. На секунду его взгляд съезжает на мою родинку, и он едва заметно вздыхает, словно наткнулся на стену, которую не перелезть. Затем резко разворачивается и идёт дальше по коридору, а его свита спешит за ним.

Я иду в седьмую палату, игнорируя взгляды довольных медсестёр, а в голове бьётся одна и та же мысль: кто же ты такой, Максим Тимурович, и почему снова… так странно смотришь на меня?

________________________________

Дорогие читатели! Хотим позвать вас в ещё одну историю литмоба:

Елизавета Найт "Болезненный развод. Исцеление любовью"

Глава 7. Неожиданная защита

Когда я вхожу в ординаторскую, тишина там стоит такая, что слышно, как в углу капает антисептик из плохо закрытого дозатора. Запах женского парфюма вперемешку с хлоркой кажется мне сейчас удушливым газом, от которого нет спасения.

Я кожей чувствую чужую сплоченность против меня. Они не просто коллеги, они – слаженная свита при своей королеве. Мой аналитический ум, работающий в режиме выживания, за считанные секунды достраивает картинку, которую я не замечала раньше. Все эти косые взгляды, шепотки и откровенный саботаж – это не просто дедовщина.

Это круговая порука.

Я смотрю на Маргариту Степановну и в запоздалом озарении вижу не просто строгую старшую медсестру... а женщину, которая годами выстраивала здесь свой иллюзорный мир, где она – единственная достойная спутница для «божественного хирурга» Дружинина. Это какое-то коллективное сумасшествие, затянувшееся сватовство, в которое втянуты все медсестры. Будучи простыми подчиненными, они чисто по-женски поддерживают её амбиции и подпитывают её болезненную уверенность, потому что так удобнее и безопаснее для карьеры.

И тут появляюсь я с этой чёртовой родинкой и взглядом, на который Максим Тимурович – о ужас! – ответил. В их глазах одним этим я совершила святотатство.

Инна, развалившись на стуле и лениво рассматривая свои свежевыкрашенные ногти, вскидывает на меня взгляд. В нём столько фальшивого сочувствия, что меня подташнивает. Она – верный оруженосец Маргариты, её «глаза и уши», готовая на любую подлость ради благосклонности своей покровительницы.

– Ну что, Березина? – тянет она. – Уже присмотрела себе коробочку для личных вещей? Ты не обижайся, дорогая, но это просто реальность! Мы тут годами Максима Тимуровича изучаем, знаем каждый его вздох. Если он видит в отделении инфекцию или слабое звено, он не лечит, а просто вырезает это место до здоровых тканей и отправляет в биоотходы. Только вместо скальпеля у него приказ об увольнении. Просто пойми, что тут ошибок не прощают, особенно таких… глупых. Нам-то всё равно, а вот Маргариту Степановну ты расстроила. Она за это отделение душой болеет, а ты её так подставила перед ним.

Я молча прохожу к своему шкафчику, чувствуя, как спину жжёт от их взглядов.

Я для них сейчас всё равно что вирус в стерильной операционной, который нужно выжечь кварцеванием. Им не нужен здесь кто-то, кем Дружинин может заинтересоваться больше, чем как штатной единицей. Им нужно, чтобы он оставался их общим идолом, а Маргарита – его верной жрицей, которой в перспективе можно претендовать и на место его женщины.

Руки всё ещё немного кажутся ватными, но внутри начинает закипать холодная злость.

– А я говорила, – подает голос Маргарита Степановна.

Она сидит за главным столом, и её пальцы уже вовсю порхают по клавиатуре. На экране развернут вордовский документ, в шапке которого я успеваю разглядеть: «Служебная записка заведующему отделением экстренной хирургии ГКБ Дружинину М.Т.».

Она торжественно разворачивает монитор так, чтобы я видела текст.

– Вот, смотри, Верочка. Всё должно быть запротоколировано. Я подаю на имя Максима Тимуровича служебную записку о выявленном факте искажения медицинской документации. А вот это, – она вытаскивает из принтера ещё теплый лист, – твоё уведомление. Держи.

Я беру бумагу. Текст сухой и страшный: «Требование о предоставлении письменных объяснений по факту нарушения должностных обязанностей».