Никакая это не мигрень. Это страх накосячить под рукой Дружинина в живой мясорубке, которую мы лицезрели на каталке. Ей проще слиться, чем подставиться под его гнев, если что-то пойдёт не так.

Двери ординаторской распахиваются с таким треском, что я вздрагиваю.

Выходит Дружинин. Точнее, вылетает. Он уже в синих штанах, без халата, футболка обтягивает широкие плечи, руки по локоть в антисептике, он держит их поднятыми вверх. Во взгляде – чистая ярость, умноженная на холодный расчет.

– Почему пациент ещё не в зале? Где сестра? – его голос звучит как удар хлыста.

– Максим Тимурович, Галка в лифте, Инне плохо... – лепечет Антон, пятясь.

Дружинин переводит взгляд на Инну. Секунда презрения, и он поворачивает голову ко мне. Я застываю. Мой аналитический ум услужливо подсказывает: Беги, пока не поздно. Но ноги не слушаются.

Он делает шаг в мою сторону, и я чувствую, как пространство вокруг него буквально вибрирует.

– Березина! Я видел сведения о вашей аккредитации. Три года в скоропомощной на окраине. Настоящий опыт, а не купленные часы, я проверял.

Я сглатываю ком в горле.

Откуда он знает? Зачем он вообще смотрел мои документы так глубоко?

– Максим Тимурович... я... я два года на посту. В поликлинике бумажки писала. Я давно не практиковала у стола, я... я руки не те имею, я могу подвести...

Он делает ещё один стремительный шаг ко мне, сокращая дистанцию до критической, и я чувствую запах антисептика с примесью его личного, какого-то терпкого мужского парфюма.

– Руки помнят, Березина. Это как ездить на велосипеде: если один раз научились зашивать сосуды в темноте под обстрелом матов, то это на всю жизнь. – Он бесцеремонно хватает меня за предплечье. Его пальцы горячие и властные. – У меня там человек на столе умирает. Мне плевать на ваши страхи и на вашу поликлинику. Мне нужны руки. Ваши руки. Живо в мойку! Это приказ, а не просьба. Марш!

Он буквально подталкивает меня в сторону операционного блока.

Я иду, чувствуя на спине ядовитый взгляд «воскресшей» Инны, но сейчас мне не до неё. Внутри меня просыпается что-то старое, забытое, глубоко запрятанное под слоями обиды на своё прошлое и желания тихой жизни. Это азарт профессионала, привыкшего к запаху крови и лязгу стали.

В мойке всё как в тумане, но движения совершаются сами собой.

Я включаю воду педалью. Щетка, мыло, методичные движения от кончиков пальцев до локтей. Пять минут. Кажется, я слышу, как тикают часы в моей голове. Дружинин стоит у соседней раковины. Мы молчим, и слышно только шум воды.

Я смотрю на его руки в пене и почему-то вдруг вспоминаю свой школьный класс, и своего соседа по парте – худого мальчика, который всегда мыл руки дольше всех, будто пытался смыть с себя всё то дерьмо, которое на него выливали одноклассники.

Странная ассоциация...

Вхожу в операционную с поднятыми руками. Санитарка помогает мне надеть стерильный халат. Завязки на спине затягиваются, и я чувствую, как на меня опускается невидимая броня. Перчатки – хлопок по резине, резкий звук, и они облегают пальцы как вторая кожа.

– Стол! – бросает Дружинин, подходя к пациенту.

Я поворачиваюсь к инструменту. Боже, как давно это было. Фрезы, кусачки, зажимы, скальпели... Мой мозг моментально выстраивает иерархию. Я раскладываю их так, как удобно мне, как будто я делала это вчера. Ритм сердца выравнивается. Страх исчезает, оставляя место ледяной концентрации.

– Начинаем. Трепанация. Фрезу, – чеканит Дружинин.

Я вкладываю инструмент в его протянутую ладонь четко, без лишних движений. Он даже не смотрит на меня, но я чувствую, как он на мгновение замирает, ощутив правильный хват.

Работа начинается. Это кровавый, тяжелый, изматывающий танец, в котором Дружинин работает как машина. Его движения – это хирургическая поэзия, лишенная всякой лирики.

– Отсос. Коагулятор. Быстрее, Антон, что ты там копаешься как в огороде?! – рычит он на ординатора.

Антон действительно «плывет». Его руки дрожат, он не успевает убирать кровь и закрывает обзор. Дружинин матерится сквозь маску глухо и страшно.

– Ты мне сейчас пациента зальешь! Крючок держи, мать твою! – рычит он.

В какой-то момент ситуация становится критической. Максим вскрывает твердую мозговую оболочку, и оттуда бьет фонтан. Гематома под давлением. Антон замирает, он просто стоит со стеклянными глазами, глядя на это багровое море.

– Зажим! Деликатный! Живо! – рявкает Дружинин, пытаясь пальцем прижать сосуд.

Я вижу всё раньше, чем он произносит. Мой давний скоропомощный инстинкт срабатывает быстрее мысли, и я даже не жду команды, а уже держу в руках микрохирургические ножницы и биполярный коагулятор. Затем мягко, но решительно отодвигаю локоть застывшего Антона.

– В сторону, – шепчу ему, и мой голос звучит как чужеродная сталь.

Я подаю Максиму инструмент именно под тем углом, под которым ему нужно перехватить сосуд. Он ловит его на лету. Щелчок. Ещё один. Дым от коагулятора, запах паленой плоти. Кровотечение замедляется, а потом останавливается.

Дружинин поднимает голову.