– Березина! Что тут происходит? – гремит Маргарита, окидывая взглядом пространство. В её глазах проскальзывает холодный, быстрый расчёт. Она будто ищет, за что бы прицепиться ко мне.

– Проводила гигиенические процедуры и ставила капельницу, как вы и поручали, – отвечаю я спокойным тоном.

Её взгляд сканирует меня, как радар, и замирает на моих руках. На чистых, голых руках, которые я только что вытерла антисептиком.

– А почему без перчаток? – она произносит это с таким торжеством, словно поймала меня с окровавленным скальпелем у трупа. Указательным пальцем она тыкает прямиком в меня. – Протокол говорит: «Все манипуляции, сопряжённые с контактом с биологическими жидкостями пациента, проводятся в средствах индивидуальной защиты». Или у тебя, новенькая, уже свои протоколы? В поликлинике, что ли, так работали?

Инна стоит за её спиной, и её красивое лицо искажает едва сдерживаемая улыбка. Катя с интересом смотрит за разыгрываемой сценой.

Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Они не просто придираются. Они пытаются подвести основание под статью. Под «нарушение санэпидрежима». Это уже не шутки.

– Перчатки были, Маргарита Степановна, – отвечаю я. Я смотрю ей прямо в глаза, не моргая. – Снимала их только для финальных штрихов, чтобы поправить простыню и не шуршать лишний раз около ушей пациента. Весь контакт с зоной риска был в перчатках. Антисептик использовала до и после, вы же видите. – Я слегка приподнимаю флакон с хлоргексидином из кармана. – Или вы предлагаете мне заполнять документацию в перчатках, испачканных антисептиком? Тогда, боюсь, следующая карта пациента будет стерильной в самом буквальном смысле.

Тишина. Гулкая, давящая. Даже Иван Петрович приоткрывает один глаз, наблюдая за стычкой.

Маргарита багровеет. Её удар парирован, и парирован публично, с отсылкой к абсурдности её же претензий.

– Умничание – не профессионализм, Березина! – шипит она, подходя ближе. – Я знаю, что правила пишутся кровью! Одна ошибка – и ты в изоляторе, а мы все под разбором, понимаешь?! Ты выполнила поручение – и ладно. Но завтра покажешь класс на настоящей работе, а не на этой… болтовне с пациентами.

Она разворачивается и уходит, громко топая каблуками. Катя мгновенно срывается следом. Инна бросает на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что по коже пробегают мурашки. Она медленно, как бы невзначай, проводит пальцем по поверхности тумбочки у кровати Силантьева, проверяя пыль. Не находит. Сжимает губы и, наконец, скрывается за дверью.

Я стою посреди палаты, вдруг ощущая ледяную пустоту там, где секунду назад было тепло от маленькой победы. Мои руки, такие уверенные минуту назад, теперь чуть дрожат. Я сжимаю их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Штабные крысы... Я же говорил. Грызут своих...

Я смотрю на полковника. Он снова смотрит в потолок, но угол его рта кривится в чём-то, отдалённо напоминающем горькую солидарность.

– Да, товарищ полковник, – тихо говорю я. – Похоже, что так.

Я собираю вещи и выхожу в коридор. Тихая война, кажется, только что закончилась. Начиналась другая. Горячая.

_____________________________

Дорогие! А у нас ещё одно пополнение литмоба, встречайте:

Эльза Манарова "Бывший. незалеченные раны"

Глава 6. Ошибка

На следующий день мои анализы неожиданным образом «теряются». Те, что я должна была отнести в лабораторию. К счастью, я по привычке фотографирую все направления на телефон – урок, выученный в районной поликлинике. Приходится сдавать повторно, оправдываясь перед лаборантами.

Но на этом мои «развлечения» не заканчиваются. Я слышу сплетни. Они расползаются по отделению со скоростью внутрибольничной инфекции. Что я «строю глазки» Дружинину. Что я «специально» налетела на него в коридоре. Что я хвасталась, будто он «выделил меня из всех». Ко мне начинают приглядываться другие врачи, а некоторые медсёстры из других смен – те, что не в фанатичном культе Дружинина, – смотрят с опаской или любопытством.

Я держусь. Анализирую каждую подставу, предвосхищаю следующие шаги. Документирую всё, что можно. Дома делюсь своими бедами только с Филимоном, который философски жуёт свой корм, всем видом показывая, что человеческие склоки – удел существ низшего порядка.

Но напряжение копится. Я сплю по четыре-пять часов, постоянно на взводе. И главное – этот невыносимый, ледяной магнит по имени Дружинин. Он мелькает в коридорах, ведёт обходы, проводит бесконечные операции. Он больше не смотрит на меня. Совсем. Как будто того разговора не было. Как будто я снова стала пустым местом, штатной единицей.

И от этого внутри закипает странная, нелепая обида. Смешанная с тем самым необъяснимым дежавю, которое не отпускает меня ни на секунду.

Апофеоз наступает через неделю.