Я вижу, как мучительно тяжело ему даются эти слова. Каждое из них – словно сорванный слой старой, присохшей повязки с раны, которая так и не затянулась до конца. Он не просто признает факт, а словно вскрывает перед собой и мной своё прошлое, которое так тщательно прятал под фамилией Дружинин.

Внезапно Дружинин поднимается из-за стола, и я инстинктивно вжимаюсь в спинку стула. Смотрю, как он обходит стол, не сводя с меня глаз, и каждый его шаг напоминает приближение хищника. Он идёт на меня, пока не оказывается в такой опасной, безумной близости, что я начинаю чувствовать исходящий от него жар. Мои ноздри щекочет запах крепкого кофе, стерильности его халата и горячего, чисто мужского аромата его кожи, от которого кружится голова.

– Всё-таки меня узнала... А я думал, ты стёрла меня из памяти на следующий день после моего переезда. Что я был для тебя просто очередным несчастным случаем, который ты пыталась подлечить своими вишневыми пирожками, – произносит он, и его губы кривятся в какой-то горькой болезненной усмешке, пока глаза лихорадочно сканируют моё лицо, словно он всё ещё не может поверить, что этот момент настал.

– Это были самые худшие три года в моей жизни, Вера Березина... – Он наклоняется ещё ниже, почти касаясь мочкой уха моей щеки, и его шёпот проникает прямо под кожу, заставив сердце пропускать удары через один, когда он выдыхает мне прямо на ухо: – ...и самые лучшие.