Мой аналитический мозг, мой верный защитный механизм, мгновенно выстраивает баррикады. Я не могу позволить ему зайти так далеко. Только не ему. И только не сейчас, когда я чувствую себя такой выпотрошенной и беззащитной от усталости.

– Вы заходите на личную территорию, доктор Дружинин, – я вскидываю подбородок, включая режим «ледяной леди». – Мои карьерные решения – это результат моего осознанного выбора и глубокого анализа жизненных приоритетов. Поликлиника дает стабильность, отсутствие ночных дежурств и...

– И медленную смерть мозга, – перебивает он, подходя ещё ближе. Теперь я чувствую его запах – уже не антисептика, а чего-то дикого, горячего и мужского. – Ты врёшь. Сама себе врёшь. У тебя глаза горели, когда мы гематому зажимали. Ты живая была там, у стола. А сейчас снова натягиваешь эту свою маску правильной девочки. Ты чего-то боишься. Или кого-то.

– Я боюсь только того, что из-за ваших неуместных расспросов я опоздаю на автобус, – отрезаю я, хватая свою сумку. – Спасибо за мастер-класс по нейрохирургии, это было... познавательно! Но не ищите драмы там, где её нет. Я просто медсестра, Максим Тимурович. Обычная штатная единица.

Я почти выбегаю из «шлюза», чувствуя, как его взгляд буквально прижигает мне лопатки, и в коридоре неожиданно сталкиваюсь с Инной. Она стоит, прислонившись к стене, и в её глазах столько яда, что можно отравить небольшой город. Наверняка видела всё через стекло, это почти сто процентов. Видела, как я подавала инструменты, и как он смотрел на меня... потому-то её и колбасит сейчас.

– Повезло тебе, Березина, – хмыкает она с деланным равнодушием, провожая меня взглядом. – Но не думай, что если один раз повезло, то повезёт и в следующий. У Максима Тимуровича память короткая, если опять накосячишь.

Я даже не оборачиваюсь. Мне сейчас плевать. Плевать на всё, кроме одного – добраться до дома и смыть с себя этот день.

Улица встречает меня промозглой сыростью. Город спит, только редкие машины шуршат шинами по мокрому асфальту. В автобусе я сижу, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрю на мелькающие огни фонарей. В голове пустота, но стоит закрыть глаза... и я снова вижу его руки. Длинные, сильные пальцы, уверенно держащие скальпель. И этот пристальный взгляд в операционной...

Дома меня ждёт Филимон. Стоит повернуть ключ в замке, как за дверью раздается требовательное «Мяу!». Кот вылетает в коридор, выгибает спину и начинает тереться об мои ноги, громко мурча. Он всегда чувствует моё настроение с ходу.

– Пришла твоя горе-хозяйка, Филя, – бормочу я, опускаясь на пуфик в прихожей. Кот запрыгивает мне на колени и начинает настойчиво тыкаться мокрым носом в подбородок. – От меня пахнет кровью и больницей, да? А ты всё равно лезешь...

Вздохнув, иду на кухню и на автомате насыпаю ему корм. Слушаю, как он хрустит, и понимаю, что сама не ела уже часов двенадцать. Но аппетита нет. Есть только жажда, которую я жадно утоляю фильтрованной водой прямо из-под крана, чувствуя, как она обжигает горло холодом.

Потом – душ. Несколько долгих минут стою под горячими струями и тру кожу мочалкой так, что она краснеет, но запах операционной, кажется, въелся даже в поры. И вместе с этим запахом в памяти всплывает Лёша.

Боже, какой же это контраст. Я вспоминаю, как однажды пришла домой после тяжёлой смены, ещё в той, первой больнице. У меня на халате была капля чужой крови – случайная, крошечная. Лёша увидел её и брезгливо поморщился: «Вер, ну сколько можно? Ты же женщина, ты должна цвести, пахнуть духами, а не этим... моргом. Может, уволишься? Устроишься в какой-нибудь салон красоты администратором? Я же могу нас обеспечить...».

Мой бывший любил меня за внешность. За мои отглаженные воротнички, белозубую улыбку с родинкой над губой и приятную беседу о том, каких успехов у себя в офисе он добился в очередной раз. А вот моя работа была для него досадным недоразумением. Чем-то грязным, что нужно было поскорее спрятать. Он боялся даже вида моего порезанного пальца, когда я готовила ужин. Говорил что-то в духе: «Ой, фу, Вера, заклей быстро, мне дурно от вида крови».

Сейчас, вспоминая его, я отчётливо понимаю, что он был весь как одна сплошная обёртка. Красивая, глянцевая, с бантиком. А внутри – пустота и предательство, упакованное в ложь о больной маме и вечных командировках, за которыми он скрывал от меня свою настоящую, законную семью.

Я выхожу из ванной и наношу на лицо крем, но даже его нежный аромат жасмина не может перебить призрачный запах антисептика, который, кажется, пропитал меня сегодня до самых костей.

Лёша ненавидел этот запах. Он дарил мне тонкие французские духи, словно пытался вытравить из меня медика, замаскировать мою суть чем-то цветочным и понятным ему. Пять лет я была для него «тихой гаванью», в которой он отдыхал от своей настоящей жизни. Он оберегал меня от «грязи» больницы не из заботы, а потому что в его стерильном мире не было места настоящей мне – той, что умеет зажимать артерии и не падать в обморок. Он любил удобную картинку...