Вот именно это я и чувствую. Секунду назад здесь кипела жизнь, а теперь я стою в эпицентре вакуума.

​Я медленно оборачиваюсь к посту.

Если раньше медсестры меня просто «не видели», проходя сквозь меня взглядом, как сквозь привидение, то теперь я становлюсь самым ярким объектом в их вселенной.

И, судя по выражению их лиц, этот объект им очень хочется распылить на атомы.

​Маргарита Степановна, которая до этого усердно делала вид, что поглощена журналом назначений, теперь смотрит на меня в упор. Её глаза за стёклами очков напоминают две маленькие ледяные лужи.

Инна, та самая «ресничная фея», замирает с занесённой над клавиатурой рукой. Воздух буквально искрит от статического электричества чужой ненависти.

​– Ну надо же, – первой подаёт признаки жизни Инна. Её голос, до этого казавшийся мне просто капризным, теперь сочится чистым, неразбавленным ядом. – Девочки, вы это видели? Наш Максим Тимурович, который обычно даже на заведующих смотрит как на пустое место, вдруг решил устроить допрос с пристрастием посреди коридора.

​Она медленно выходит из-за стойки, грациозно покачивая бёдрами, и останавливается в паре шагов от меня.

​– Скажи-ка мне, Березина... – она делает паузу, демонстративно разглядывая меня. – Ты в отдел кадров через какой вход заходила? Неужели через парадный? Что-то не верится. Дружинин за пять лет ни с одной новенькой дольше двух секунд не разговаривал. А тут – «график», «кот», «личная жизнь»...

– Ты что, за нами следила? – парирую я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

​– Тут и следить не надо, в этом коридоре даже стены имеют уши, когда дело касается Дружинина, – вмешивается Маргарита Степановна. Она медленно поднимается со своего места. – Инна права. Максим Тимурович не склонен к светским беседам. И уж тем более он не интересуется котами персонала. У него на это времени нет. Значит, есть причина. Вот мы и гадаем: то ли ты у нас такая талантливая самородная медсестра, то ли родинка над губой действительно творит чудеса? Удачная она у тебя, Синди Кроуфорд отдыхает. Мужики на такие детали клюют, как окуни на блесну.

​Я чувствую, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

Мне хочется сказать им, что их «Бог» сам меня остановил, что я вообще не планировала этот диалог и что их ревность выглядит жалко. Но мой рациональный ум – самый верный защитник, – вовремя шепчет: «Молчи, Вера. Если начнёшь оправдываться, ты проиграла. Если начнешь нападать – ты станешь врагом номер один официально».

​– Я здесь, чтобы работать, а не обсуждать свои родинки или предпочтения руководства, – отвечаю я, глядя Маргарите прямо в глаза. – Если у вас ко мне претензии по заполнению журналов – я слушаю. Если нет – я пойду к пациентам.

​Инна и Маргарита переглядываются. В этом взгляде читается неприкрытое: «Она ещё и огрызается».

​– К пациентам? – Маргарита Степановна нехорошо усмехается. – Что ж, похвальное рвение. Раз ты у нас такая... особенная, и сам Максим Тимурович тебя выделил, значит, профессионализм у тебя на высоте. Инночка, напомни мне, кто у нас в пятой палате требует «особого» ухода?

​Инна мгновенно начинает сиять. Её лицо принимает выражение ангельской невинности, под которой скрывается оскал акулы.

​– Ой, Маргарита Степановна, как раз в пятой! Иван Петрович Силантьев. Тот самый, со сложным переломом шейки бедра и крайне... беспокойным характером. Он уже третью утку об стену разбил и заявил, что «эти криворукие девки» к нему больше не подойдут.

​– Вот и отлично, – Маргарита снова садится и пододвигает ко мне карту. – Березина, пойдешь в пятую. Там нужно провести полную гигиену, перестелить белье и поставить капельницу. И учти: Силантьев – бывший полковник с деменцией в начальной стадии и весом под сто десять килограммов. Он кусается, плюётся и кроет матом так, что вянут уши. Раз уж ты так понравилась нашему нейрохирургу, покажи нам класс. Докажи делом, что ты не просто «красивая картинка» с родинкой.

​Это классическая профессиональная подножка. Самый грязный, самый тяжелый и самый неблагодарный участок работы. Они ждут, что я сейчас начну ныть или просить о помощи.

​Я же спокойно беру карту.

​– Пятая палата. Силантьев. Поняла, – коротко бросаю я и, не дожидаясь их реакции, шагаю в сторону процедурки.

​За спиной я слышу приглушенный смех и фразу Инны:

– Посмотрим, как она оттуда вылетит. Ставлю на то, что через десять минут она будет рыдать в туалете!..

​Зайдя в процедурный кабинет, я на мгновение прислоняюсь лбом к холодной кафельной стене.

Дыши, Вера. Просто дыши.

Пять лет с Лёшей научили меня одной важной вещи: люди видят в тебе то, что хотят видеть, и ты никак не можешь на это повлиять.

Медсестры видят во мне соперницу, а Дружинин... что видит он?..

​Перед глазами снова вспыхивает его лицо.