Его глаза – всего два узких разреза над маской, – впиваются в мои. В них нет благодарности, там что-то гораздо более весомое. Это признание в секунде тишины, нарушаемой только писком монитора.

Пип... пип... пип...

– Хорошо, Березина, – бросает он и возвращается к ране. – Шьём.

Следующие два часа пролетают как один миг. Я предугадываю каждое его движение. Ему не нужно открывать рот – я подаю иглодержатель, когда он только заканчивает узел. Меняю салфетки раньше, чем они пропитываются насквозь. Мы работаем как единый организм. Антон где-то там, на периферии, выполняет мелкие поручения, а мы с Дружининым ведём этот бой вдвоём.

Когда последняя скобка ложится на кожу, я чувствую, как по спине стекает струйка пота. Спина затекла, ноги гудят, но в голове – кристальная чистота.

– Всё. Переводите в реанимацию, – Дружинин отходит от стола. Он стягивает маску, и я вижу, какой он бледный. На лбу капли пота, челюсти сжаты.

Я остаюсь у стола. Моя работа не закончена.

– Салфетки, – говорю я санитарке. – Считаем. Раз, два, три... десять... двадцать восемь. Инструмент. Пинцеты – четыре. Зажимы – двенадцать.

Это святое правило. Нельзя закрыть операцию, пока не убедишься, что ничего не оставил внутри. Я пересчитываю всё дважды и фиксирую цифры в журнале. Только после этого позволяю себе выдохнуть.

Адреналиновый приход начинает отпускать, и на его место наваливается такая свинцовая усталость, что кажется, будто я сейчас просто врасту в этот кафельный пол. В «шлюзе» – небольшом помещении между операционным залом и общим коридором, – прохладно, но меня всё равно знобит.

Поднимаю глаза и вижу, что Максим не ушёл. Он стоит у выхода, опершись плечом о косяк, и наблюдает за мной. Он уже без перчаток, руки в карманах штанов. Но взгляд... взгляд всё тот же. Сканирующий. Пытающийся пробраться под кожу без наркоза.

– Вы у кого так научились «читать» хирурга, Березина? – спрашивает он негромко. Его голос звучит хрипло и устало, но в нём пробивается какая-то странная нотка теплоты, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Я снимаю маску, чувствуя, как лицо обдувает прохладным воздухом.

– Я же сами видели мою аккредитацию, Максим Тимурович. Это всё скоропомощная. Там либо учишься читать мысли, либо увольняешься через неделю. – Я стараюсь звучать буднично, но сердце всё ещё колотится. – К тому же, у вас очень логичные движения. Если знать анатомию, трудно не догадаться, что вы сделаете в следующую секунду.

Дружинин усмехается. На этот раз это не ехидная ухмылка, а почти...одобрительная улыбка.

– Логичные, значит. – Он делает шаг ко мне, и я невольно замираю. – Большинство здесь считают мои движения непредсказуемыми и пугающими. А вы говорите – логичные.

Он останавливается в шаге от меня. Его взгляд скользит по моему лицу, в который уже раз задерживаясь на родинке над губой. И мне внезапно кажется, что он сейчас что-то скажет...

Причем совсем не про работу.

_________________________

Дорогие читатели! Мы хотим пригласить вас в ещё одну историю нашего литмоба:

Виктория Альмонд "Пульс разбитого сердца"

Глава 9. Зачем..?

На какое-то мгновение мне действительно кажется, что он сейчас что-то скажет совсем не про работу. Воздух между нами становится плотным, почти осязаемым, и необъяснимое дежавю накрывает меня с головой.

Этот его взгляд...

Откуда у меня странное ощущение, что мы уже когда-то в другой жизни стояли вот так, когда мир вокруг и мы сами были другими..?

Но Дружинин только делает ещё один глубокий вдох, будто собираясь с силами.

– Почему ты сидишь на посту с такими руками, Вера?

Я вздрагиваю. Не от вопроса даже, а от того, как он это произнёс.

Вера.

Впервые за всё это время он отбросил мою фамилию вместе с официальным обращением, как ненужный зажим. Его голос в тишине операционной звучит низко, с какой-то пугающей, интимной хрипотцой. Он словно не спрашивает, а... ну не знаю... требует отчёта.

– В каком смысле «с такими»? – я стараюсь говорить так, чтобы мой голос не дрожал, и начинаю судорожно поправлять волосы, которые взмокли от пота и теперь липнут к вискам. – Обычные руки, Максим Тимурович. Две штуки. Десять пальцев. Мы всё пересчитали, салфеток внутри не осталось, можете не переживать.

– Не паясничай, – он делает ещё шаг ко мне, и я невольно вжимаюсь спиной в шкафчик со стерильным бельем. – Ты работала сегодня на уровне высшей категории. Страховала Антона и вела операцию вместе со мной, а не просто подавала железки. Ты понимаешь ход мысли хирурга лучше, чем мои ординаторы после трех лет практики. И при этом прячешься за журналами учёта в районной поликлинике. Кто тебя так сильно обидел, Вера? Кто внушил тебе, что твой потолок – это заполнение бланков на анализы?

Его прямота бьёт прямо под дых.