Это он, Дружинин. Стоит совсем рядом, и теперь, без маски и защитного экрана, его присутствие ощущается как физическое давление.

Он снял хирургическую шапочку, поэтому его темные волосы слегка взъерошены, и эта деталь странным образом делает его более... человечным? Нет, скорее более опасным.

От него пахнет горьким, дорогим парфюмом, в который примешивается едкий запах госпитального антисептика. Странное сочетание, от которого у меня почему-то кружится голова.

​Дружинин не спешит помогать мне собирать бумаги. Он стоит неподвижно, и я кожей чувствую, как его взгляд медленно, почти осязаемо, сканирует моё лицо. Когда я наконец выпрямляюсь с ворохом листов в руках, наши глаза встречаются.

​И вот тут меня прошибает током.

​Его глаза стальные, холодные, как те самые скальпели, которыми он только что орудовал. Но где-то в самой глубине зрачков на долю секунды – клянусь, я это вижу! – вспыхивает что-то яркое, почти болезненное.

Его взгляд намеренно, пугающе медленно опускается ниже и спотыкается о мою родинку над губой.

​– Вы новая медсестра? – спрашивает он, но в его голосе нет ни капли той искры, что я заметила в глазах. Только лёд и профессиональная дистанция.

​– Да. Вера Березина, – я стараюсь ответить максимально сухо, включая свою аналитическую броню. – Принесла документы на подпись.

​Он не берёт папку. Вместо этого чуть наклоняет голову, продолжая изучать меня, словно сложный случай на операционном столе.

​– Откуда вы перевелись, Березина? – его вопрос звучит как допрос, но в нём чувствуется какой-то скрытый интерес, замаскированный под обычное любопытство начальника.

​– Из районной поликлиники, – отвечаю я, выдерживая его взгляд. – Решила, что в моём возрасте пора сменить темп на более... бодрый.

​Дружинин едва заметно усмехается. Один уголок его губ приподнимается, и это чертовски красиво.

​– Районная поликлиника и экстренная хирургия – это разные планеты. Уверены, что выдержите? У нас здесь график – не сахар. Личная жизнь, семья... – он делает паузу, и я чувствую, как он буквально вытягивает из меня информацию. – Обычно молодые женщины предпочитают места поспокойнее. Дети, мужья, воскресные обеды. У вас с этим проблем не возникнет?

​Ого, как мы зашли.

Вроде бы профессиональный вопрос, а на самом деле – прямой запрос в базу данных моей личной жизни. Мой аналитический ум мгновенно выставляет флажок: «Опасность».

​– У меня нет мужа, детей и воскресных обедов, Максим Тимурович, – отвечаю я, добавив в голос чуточку иронии. – Мой единственный иждивенец – кот Филимон, а он вполне лояльно относится к моим задержкам на работе, если в миске есть корм. Так что мой график полностью в вашем распоряжении.

​Я замечаю, как в его взгляде мелькает что-то похожее на странное мрачное удовлетворение.

​– Кот – это серьезно, – произносит он сухим, резким тоном, словно отрезает нитку после шва. – Хорошо. Посмотрим, на что вы способны в деле, а не в разговорах.

​Он наконец протягивает руку и берёт у меня папку. Его длинные, сильные пальцы на мгновение касаются моей ладони.

Контакт длится всего секунду, но мне кажется, что через меня пропустили разряд в несколько тысяч вольт. Кожа в месте касания буквально запекается, а сердце совершает кульбит и ухает куда-то в район желудка.

​Дружинин так ничего больше и не говорит. Он просто разворачивается и идёт прочь по коридору, не оглядываясь. Его походка хищная и уверенная, а спина – идеально прямая, словно под халатом у него стальная арматура.

​Я остаюсь стоять у поста, чувствуя себя так, будто меня только что проинспектировал высший разум.

Когнитивный диссонанс в чистом виде: с одной стороны – холодный, высокомерный самец, который смотрит на медсестер как на расходный материал, а с другой – этот странный, почти интимный момент странного внимания в глазах.

​«Вера, ты сошла с ума, – думаю я, пытаясь заставить свои руки не дрожать. – Тебе просто не хватает мужского внимания после того предательства, вот ты и видишь искры там, где их нет. Он просто царь, который проверяет новых подданных на вшивость! Успокойся...».

​Но внутри всё равно продолжает ныть странное чувство, будто я пропустила какой-то очень важный поворот в своей жизни, и этот ледяной хирург – единственный, кто знает, где он был.

​Я глубоко вздыхаю, поправляю форму и собираюсь идти обратно в ординаторскую.

Увы, я и не знаю в данную минуту, что за этим коротким диалогом наблюдало как минимум три пары глаз, и мой спокойный первый день в больнице официально закончился именно в ту секунду, когда Максим Дружинин коснулся моей руки.

Глава 4. Особенная?

Когда за Максимом Тимуровичем закрывается тяжелая дверь его кабинета, коридор не просто погружается в тишину – он словно вымирает. Прямо как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, липким и кажется, что даже мухи перестают жужжать.