Мой аналитический ум уже строит карту местности: так, это серпентарий, классический вариант. Главная задача – не показывать слабость.

​– Если закончили обсуждать мою внешность, я бы хотела приступить к обязанностям, – спокойно произношу я, глядя прямо в глаза Маргарите.

​Старшая медсестра прищуривается. Видимо, она ждала, что я начну лепетать или оправдываться.

​– Ишь ты, какая боевая, – Маргарита Степановна усмехается, и это не было доброй улыбкой. – Раз к обязанностям хочешь, то держи.

​Она с грохотом вываливает на стол чудовищную стопку папок.

​– Это журналы учёта за прошлый квартал. В них чёрт ногу сломит, а проверить нужно до обеда. Предыдущая медсестра накосячила и уволилась, так что разгребай. А потом пойдешь в четвёртую палату. Там у нас лежит дедушка после трепанации, капризный – жуть. И в седьмую – там парень с переломом основания черепа, глаз с него не спускать. Вопросы есть?

​– Вопросов нет, – отвечаю я, забирая папки.

Тяжелые, зараза.

​– Ну, иди, – Маргарита машет рукой, уже теряя ко мне интерес. – И помни, Березина: здесь экстренная хирургия. Ошибёшься один раз – вылетишь быстрее, чем твой парфюм выветрится.

​Я выхожу в коридор, прижимая папки к груди.

Спиной я чувствую их взгляды – колючие, любопытные, даже какие-то злые. По какой-то неведомой причине я была для них чужаком, потенциальной угрозой их сложившемуся миру, где всё вращалось вокруг местной легенды – гениального хирурга Дружинина.

​– Ну что, Вера, – шепчу я себе под нос, направляясь к посту. – Добро пожаловать в ад.

Глава 2. Харизма

К полудню мои глаза уже начинают слезиться от бесконечных столбцов цифр и корявого почерка моей предшественницы. Я чувствую себя так, будто меня пропустили через центрифугу: шум, суета, постоянный поток пациентов и косые взгляды коллег, которые обтекают меня, словно я неодушевленный предмет.

Чтобы хоть немного прийти в себя, я вызываюсь сделать перевязку в седьмой палате – там лежит тот самый парень с тяжёлой травмой головы.

Работа руками всегда меня успокаивает. Есть в этом что-то медитативное: чистый бинт, антисептик, чёткие движения.

Я как раз заканчиваю фиксировать повязку, стараясь не тревожить больного, когда за полуоткрытой дверью слышатся шаги и приглушенные голоса. Это двое врачей из смены – я узнаю их по голосам, они утром в ординаторской обсуждали футбол. Но сейчас им явно не до спорта.

​– ... там месиво, понимаешь? – голос одного звучит глухо, с явными нотками нервозности. – Сосуды в труху, гематома такая, что мозг сдавило к чёртовой матери. Я зашёл, глянул на снимок и понял: не возьмусь. Там шансов – ноль целых, одна десятая. Смерть на столе, а мне статистика не нужна.

​– А он? – спрашивает второй.

​– А что он? – слышится в ответ горький смешок. – Дружинин зашёл, маску натянул, даже глазом не моргнул. Сказал: «Готовьте пациента». И всё. Работает уже четвёртый час. Если он не вытащит, то не вытащит никто. Он же у нас последняя инстанция. Бог, царь и палач в одном флаконе.

​– Страшный он человек, – вздыхает второй врач. — Я иногда смотрю на него и думаю: у него вообще кровь в жилах течёт или чистый физраствор? Ни эмоций, ни жалости. Робот с золотыми руками. Говорят, он из больницы вообще не выходит, живёт где-то тут, в кабинете или где-то рядом. Ни друзей, ни баб. Только скальпель и эта его броня ледяная. Не дай бог ему под горячую руку попасть – сожрет и не подавится.

​Они идут дальше, а я застываю с куском пластыря в руках.

Дружинин. Опять это имя.

Оно вибрирует в воздухе отделения, как гул высоковольтных проводов. О нём говорят с таким странным коктейлем из священного трепета и плохо скрываемого ужаса, что в моей голове невольно начинает рисоваться образ какого-то викторианского монстра, застёгнутого на все пуговицы.

​Закончив с пациентом, я возвращаюсь к посту через операционный блок.

Коридор здесь тише, освещение резче. Проходя мимо одного из смотровых окон, я не удерживаюсь и замедляю шаг. Сердце предательски ёкает в груди. За стеклом, в синеватом свете ламп, идёт битва.

​Я сразу понимаю, кто из них Дружинин.

Он возвышается над операционным столом, широкоплечий, пугающе неподвижный во всем, что не касается пальцев. На нём темно-синяя форма, маска закрывает почти всё лицо, но глаза... Боже, эти глаза. Даже через стекло я чувствую их холод. Пронзительные, стальные, они не смотрят – они сканируют реальность.

​Он работает в абсолютной тишине. Никаких лишних слов, никаких «пожалуйста». Просто короткий, властный жест рукой – и ассистент мгновенно вкладывает в его ладонь инструмент. Это похоже на какой-то жуткий, но завораживающий танец. Его хладнокровие кажется неестественным, почти сверхчеловеческим.

Я стою, завороженная этой профессиональной гениальностью, и одновременно чувствую, как по спине пробегает липкий холодок. Как женщина, я понимаю – от такого мужчины нужно бежать без оглядки. В его мире нет места теплу, только стерильность и расчёт.