​– Березина! Ты что тут застряла? – раздаётся резкий окрик Маргариты Степановны с другого конца коридора. – Работы мало?

​Я вздрагиваю и спешу прочь, чувствуя себя школьницей, пойманной за подглядыванием.

​Проходит ещё час. Я как раз стою у поста, заполняя журналы, когда двери операционного блока с шумом распахиваются.

В коридор выходит ОН.

​Максим Тимурович Дружинин.

​Без маски он выглядит ещё более внушительно. Ему около тридцати пяти – тот возраст, когда мужская красота становится зрелой и опасной. Резкие, словно высеченные из гранита черты лица, прямой нос, жёсткая линия рта. Он идёт по коридору, на ходу стягивая резиновые перчатки, и люди невольно расступаются перед ним, как перед ледоколом. Спина прямая, походка уверенная, в каждом движении – осознание собственной власти.

​Я замираю, вцепившись в ручку, и забываю, как дышать. Он приближается.

Пять метров, три, два...

​И тут происходит то, чего я никак не ожидаю. Когда он равняется с моим постом, его взгляд, до этого безразлично скользящий по стенам, вдруг перемещается к моему лицу.

Время словно замедляется, превратившись в густой мед. Его стальные глаза впиваются в мои, и я на себе чувствую всю силу его мужской харизмы, о которой шепчутся в коллективе.

Он не кивает и не здоровается – просто проходит мимо, обдав меня запахом озона и усталости.

​А я стою, не в силах пошевелиться, глядя ему в спину. В груди странно колышется какое-то необъяснимое, дикое волнение, от которого потеют ладони.

​– Ах... – раздаётся рядом восторженный, приторный вздох.

​Я оборачиваюсь.

Рядом со мной стоит та самая медсестра с длинными ресницами, Инна. Она смотрит вслед Дружинину с таким выражением лица, будто только что увидела явление Христа народу.

​– Какой же он все-таки мужчина, наш Максим Тимурович... – шепчет она томно, прижимая руки к груди. – Ты видела? Он даже не смотрит ни на кого. Спас человека и пошёл. Гений. И какой же недоступный... Космос, а не человек. Даже не рассчитывай, Березина, он таких, как мы, вообще за людей не считает. Для него мы – просто штатные единицы.

​– Я и не рассчитывала, – глухо отвечаю я, возвращаясь к журналу.

​Буквы расплываются перед глазами. Я пытаюсь вызвать в себе привычную аналитическую отстраненность, напомнить себе про Лёшу, про обман, про то, что мужчины – это источник проблем. Но внутри всё еще дрожит то странное эхо, которое вызвал его взгляд.

​«Это просто харизма, Вера, – убеждаю я себя, сжимая ручку так, что белеют костяшки. – Просто очень красивый и очень холодный хирург. Ничего больше. У тебя есть кот, работа и спокойствие. Не смей на это вестись».

​Но где-то в глубине души, там, куда я сама боюсь заглядывать, уже поселяется смутное предчувствие: моя спокойная жизнь в новом коллективе закончилась, так и не начавшись.

И виной тому был этот человек, чей взгляд оставил на моём лице невидимый, обжигающий след.

Визуалы героев

Вера Березина, 35 лет

Спокойная, исполнительная, добрая, но при этом умеет проявлять характер. Работа закалила. Разочарована в мужчинах. Живёт с котом.

Максим Дружинин, 35 лет

Блестящий хирург. Холодный, мрачный, нелюдимый. У него целое отделение фанаток, но Дружинин никого не выделяет своим вниманием. Его работа – его жизнь. А ещё у него есть доберман, но об этом позже.

Дорогие читатели!

Мы рады приветствовать вас в нашей соавторской новинке!

Будем рады вашей поддержке: звёздочке, добавлению в библиотеку и комментариям. Это всё заставляет наших Музов радостно прыгать и работать активнее над продами.

Подписывайтесь на авторов, чтобы не пропускать наши новые книжки:

Алёна Амурская:

Ника Лето:

Глава 3. Допрос

Весь остаток дня я провожу в каком-то анабиозе, механически перекладывая бумажки и стараясь не смотреть по сторонам. Но работа в экстренной хирургии – это не про покой.

Маргарита Степановна, словно почувствовав моё мимолетное замешательство, тут же подкидывает очередное дело: нужно отнести отчёты по списанию препаратов на подпись Дружинину.

​– И смотри, Березина, не стой там столбом, если он будет не в духе, – напутствует она меня, ехидно прищурившись. – Максим Тимурович не любит, когда над душой стоят. Положишь на край стола и исчезнешь. Поняла?

​– Поняла, – бурчу я, подхватывая папку.

​Я иду по коридору, стараясь унять дрожь в коленях.

Это ведь просто подпись. Обычный бюрократический момент...

Но стоит мне завернуть за угол у центрального поста, как пространство между мной и дверью кабинета сокращается до нуля. Дверь распахивается, и я буквально влетаю в широкую, твёрдую грудь.

​Папка выскальзывает у меня из рук, и листы веером рассыпаются по линолеуму.

​– Чёрт... простите, – выдыхаю я, приседая на корточки, чтобы собрать бумаги.

​– Осторожнее надо быть, – раздаётся над головой низкий, бархатистый голос с едва заметной хрипотцой.

​Я поднимаю голову и замираю.