Тем более я подозревал, что носительница звериных черт обладает способностью неплохо видеть в темноте. В таком случае любая попытка игры в загадочные темные силуэты мгновенно превратилась бы в несмешной фарс. Немного подумав, я отказался и от классического размещения лампы за моей спиной, чтобы свет бил в глаза собеседнику. Этот дешевый прием был бы здесь слишком очевиден и агрессивен.

Мне нужно было хотя бы попытаться создать видимость, что это не допрос, а некая беседа. Быть может, тогда с большей вероятностью удастся избежать спонтанного буйства зверя в клетке, пока я нахожусь с ней в одном помещении.

Двое стражников вскоре притащили сбитый из толстых досок стол из тяжелого, темного дерева и установили его в центре камеры, прямо напротив лежанки пленницы. Такое формальное препятствие еще немного сглаживало впечатление от встречи и, в случае внезапной вспышки ярости, могло дать мне лишние полсекунды, перестав быть препятствием формальным.

Закончив с обустройством интерьера и повинуясь моей следующей команде, все стражники покинули камеру, в том числе и их начальник. Остались только я и Ганс, который под моим слегка недовольным взглядом встал в дальнем углу, так чтобы тени от лампы угрожающе прикрывали половину его закованной в сталь фигуры, оставляя на свету лишь сверкающую грань наплечника и сжатые в кулаки латные перчатки.

В более ярком, рассеянном свете теперь можно было как следует разглядеть пред собой чумазую рыжую девчонку. Синяк на скуле, подмеченный мной в прошлый раз, стал заметно меньше — очень заметно. На обычном человеке след от такого удара заживал бы недели две, минимум. А здесь его уже можно было спутать с простым пятном грязи или выразительной тенью.

На макушке, плавно переходя в рыжеватые волосы, располагалась пара подрагивающих в такт дыханию девушки кошачьих — а может, и лисьих — ушек, покрытых шерсткой точно в цвет ее локонам. Их основание частично занимало область, где у обычных людей находятся уши. Соответственно, тех самых, обычных ушей у нее попросту не было.

Осознавая этот анатомический факт, я вновь не ощутил никакого эффекта «зловещей долины». Впрочем, это были лишь визуальные наблюдения; прикасаться к ней накануне пробуждения я не стал.

Закончив беглый осмотр и сделав пару неторопливых шагов назад, я оперся на твердую столешницу, одновременно доставая из подсумка небольшой колокольчик. Почти что точная копия того, что все еще тихо звякал в углу камеры, только полностью материальный, отлитый из бледного, матового металла.

Уловив ритм его тихого брата, легким движением кисти я извлек из своего колокольчика звон, идеально попавший в такт.

Звук срезонировал. Тот колокольчик, что все еще висел над кошкодевочкой, несколько раз звякнул чуть громче и отчетливее, а затем резко затих. Мне это напомнило звон будильника, прерывающего глубокий сон.

Полулежащая в позе, которая только кошке могла показаться удобной, девушка тут же начала проявлять признаки пробуждения, пусть пока и слабые. Заворочавшись на грубой подстилке, она начала медленно выныривать из пучин собственных грез. Ее левое ушко мелко вздрогнуло, а затем преступно милым образом завибрировало, когда девушка, все еще не приходя в полное сознание, зажмурилась от неприятной скованности в мышцах и попыталась их инстинктивно потянуть. Вряд ли магия усыпляющего колокольчика могла полностью нивелировать последствия почти суток сна на таком «ложе».

Я не стал ей мешать или торопить, лишь тихо хмыкнув, наблюдая за этим зрелищем. Похоже, этого оказалось достаточно для чуткого слуха полузверя.

Дрожавшее до этого момента ушко, уловив чужое присутствие, мгновенно застыло, как и вся остальная фигура кошкодевочки. Еще через пару секунд ее глаза — большие, чуть раскосые — приоткрылись, мгновенно сканируя обстановку и быстро находя меня, облокотившегося на ближайший к выходу из камеры край стола.

Наши взгляды встретились. Я почувствовал, как стоящий позади меня Ганс слегка напрягся, когда девушка попыталась подняться в сидячее положение.

С первого раза у нее это не получилось. Долгий сон, пусть и навеянный магией, все же взял свое, и некоторые мышцы она отлежала основательно. Но после пары неловких попыток та все же поднялась, после чего замерла, не делая более никаких лишних движений.

Она уже отвела от меня глаза в достаточно резком жесте, но я успел оценить мелькнувшую в них искру страха и настороженности. Это было хорошо. В том смысле, что я не увидел слепой злобы или агрессии, не увидел разъяренного зверя, жаждущего порвать в клочья всех присутствующих. Не увидел и пустоты в разуме — что могло бы быть еще более худшим исходом.

Взъерошенная кошкодева так и не издала ни звука. У нее был явно читаемый по напряжению плеч порыв попытаться встать с лежанки, но она заметила сковывающие ее запястья с лодыжками цепи и одернула себя, подавив инстинкт.