Подготавливая новый, несколько более сложный ритуал, Гримхильда с привычной меланхолией подумала, что со времен воцарения каждая решенная ею проблема не означала улучшения общего положения дел, а лишь позволяла на шаг отсрочить неминуемое падение того карточного домика, каковыми были Дюлок и вся ее жизнь в нем.

Впрочем, подобные мысли были уж слишком мрачны и несправедливо принижали ее собственные заслуги, а потому Королева-Ведьма решительно отбросила их прочь, дабы они не занимали драгоценное пространство разума, который в этот момент должен был пребывать в наилучшей, кристально ясной форме.

И все же даже в этой напряженной ситуации теплилась маленькая искра, способная чуть поднять ее настроение. Она давно не погружалась в глубины магического искусства с такой частотой и интенсивностью, как за эти последние несколько дней. Помимо того, что череда произошедших событий резко сместили её приоритеты, выдвинув на первый план ее умения Колдуньи, а не политика, неожиданный дар от Принца Алана — источник дополнительной силы — оказался как нельзя кстати. Даже со всеми сопутствующими тому строгими условиями и условностями.

Тщательно очистив сознание от посторонних мыслей и сомнений, Королева-Ведьма ступила внутрь магического круга. На сей раз ритуал происходил в ее собственном, надежно укрытом от посторонних глаз Зале Тайн, а не на открытой площадке, как во время церемонии у Омута Памяти. Заклинание, которое ей предстояло воплотить сейчас, требовало даже большей напряженности эфира, чем недавнее действо. Необходимость провести второе столь значительное таинство почти подряд, сразу после непростого восстановления ментальных и телесных сил — пусть и со значительной сторонней поддержкой, — пробуждало глубоко в ее душе тихую, почти забытую ноту довольства, которую можно было счесть за отголосок профессиональной гордости истинной чародейки.

Развешанные по периметру зала амулеты тихо пели, вибрируя в такт медленно разворачивающемуся, не слышному простому человеку заклинанию. Его сложные паттерны материализовались внутри очерченного на полу волшебного круга, занимавшего почти все пространство обширного зала.

В самом эпицентре, в точке схождения отпечатанных в камне магических линий, покоилось ее Зеркало. С его темной, непроглядной поверхности вот-вот должны были осыпаться, растворяясь в магическом ветре, последние хлопья вековой патины. Сам этот ветер, неощутимый физически, но отзывающийся свежим, хоть и резким бризом в ее чувстве магии, рождался от высеченного прямо в воздухе светящегося контура, оплетавшего раму зеркала. Он сиял мягким, молочно-жемчужным светом и подпитывался энергией сразу от полудюжины крупных магических камней, расположенных по узловым точкам.

В ее обостренном восприятии древний артефакт пробуждался, жадно вдыхая щедро разлитое вокруг него волшебство и стремясь развернуть свою спящую мощь на полную силу. А она, Гримхильда, была готова направить эту пробудившуюся мощь в правильное русло.

Сорвав с маленького, немного странно смотревшегося в этом мистическом окружении деревца еще более необычно выглядящий на общем фоне плод — маленькое яблочко, алое, с изумрудного цвета прожилками, — она поднесла его к своим губам и без лишних раздумий откусила. Она тут же ощутила, как вместе со стекающим по подбородку сладковато-горьким соком ее собственное мистическое начало оживает, наполняясь животворящей, чистой силой — подобно тому, как пробуждалось и наполнялось силой зеркало перед ней.

Это деревце было частью ее приданого, единственным её наследством, привезенным из родного дома. Ничем не примечательное на вид декоративное растение, которое среди прочих дорогих безделушек было передано вместе с ней при заключении брачного союза во дворец Дюлока.

И все же для Гримхильды это было единственное подлинное наследие, полученное от семьи, — и его ценность в ее глазах неизмеримо превышала стоимость всех остальных даров.

Способность деревца самостоятельно конденсировать и накапливать магию, которая затем собиралась в его плодах максимально нейтрального, легко усваиваемого любым магом оттенка, была бесценна для одинокой ведьмочки, оказавшейся посреди чужой и не всегда дружелюбной страны.

До своего отбытия из родных земель она вообще ни разу не видела этого деревца и лишь спустя долгие годы смогла в полной мере осознать истинную ценность этого дара. А также тот факт, что кто-то из ее семьи, должно быть, все же испытывал вину за случившееся с ней или по крайней мере не желал, чтобы она зачахла на чужбине.

В противном случае вряд ли это неприметное, но столь могущественное растение оказалось бы среди всей остальной декоративной рассады, которое могло выступить очень хорошей заменой для более распространенных, гораздо более заметных и при этом куда менее эффективных амулетных накопителей, которые в свое время стали предметом пристального внимания — и подозрений — со стороны присматривающих за ней священников и не только их.