Позади жара становилось пугающе больше. Каменный обод забытого вентиляционного отверстия наливался тусклым красным цветом, камни, наполовину прикрывавшие его, трещали и лопались с хлёсткими щелчками. Кустарник вокруг проёма мгновенно вянул – его сухие ветви вспыхивали, добавляя дыма в и без того густеющий воздух.

Заудерн всё же рискнул оглянуться – и тут же пожалел. Камни вокруг дыры были уже не просто горячими – они начинали плавиться, их края размялись и стекали, как воск. Зрелище настолько противоестественное, что новая волна паники сжала и его без того бешено колотящееся сердце.

— Камни плавятся! — выдохнул он, но слова утонули в топоте и тяжёлом дыхании.

Они пробежали метров тридцать, когда позади мир будто взорвался.

КРАААААХХ-ТУУУМ!

Сначала был рёв. Он зародился в глубине и стремительно надвигался. Один лишь Глюэн узнал его сразу.

Так ревёт пламя, когда оно раскаляется по‑настоящему и жадно глотает воздух.

Взрыв был не одиночным ударом, а вулканическим броском, расколовшим землю вокруг старого отверстия. Расплавленный камень и жидкий огонь взметнулись гейзером разрушения, сопровождаемые визгом такой пронзительности и чужеродности, будто звук миновал уши и бил прямо в кости. Это не было чем-то звериным или механическим – то был крик самого ревущего пламени, с шипящими, скрежещущими обертонами, пугающий мальчишек до жути, настолько противоестественным он был.

Ударная волна перегретого воздуха пронеслась по склону, опалив Эйгену шею; в лёгкие парням хлынул едкий дым со вкусом серы и горящего металла. Небо, уже уходившее в сумерки, полыхнуло злобным оранжевым, и их бегущие тени легли на камни длинными, искаженными силуэтами.

Сквозь клубящийся дым и пляшущие языки огня что‑то шевельнулось. Мальчишки, согнувшиеся в приступе кашля – и потому сумевшие это увидеть – уловили лишь кратчайший миг, пока продолжали удирать.

Колоссальная, членистая масса, словно целиком сотканная из живого огня и расплавленного камня, будто укутанная самой тьмой... нет, не тьмой – чёрным, удушливым смогом. Она вынырнула из расколотой земли, как кошмар во плоти, и точные очертания её тонули в густом чаду, валившем из разлома.

То, что мальчишкам удавалось разглядеть, не поддавалось простому описанию. Слишком много ног вспыхивало в дыму, пепле и взвившейся пыли – каждая на мгновение выходила из ослепительного зарева пламени и магмы, которая всё плевалась огнём. На миг показалось нечто вроде головы – увенчанной то ли рогами, то ли мандибулами, – но дрожь раскалённого воздуха не давала понять, где кончается тварь и начинаются языки пламени.

— Ш‑Шаттенбранд, — прошептал Глюэн, и в глазах у него застыл первобытный ужас. — О‑огонь глубин...

Другие не поняли, о чём он. Но Глюэн был дворфом. Он был частью большого рода, клана, и у многих его родичей ремеслом выступало шахтёрство. Сказы он слышал не раз.

Шаттенбранд был легендой. Мрачной, негромкой сказкой‑предостережением для детей о том, как опасна жадность.

В дворфьем фольклоре есть несколько историй о подобных чудищах. Говорят, они являются, когда рудокопы копают слишком жадно и слишком глубоко, стараясь выскрести из жилы всё до последней крупинки. Тогда и приходит Шаттенбранд – существо из живого огня и тени, обитающее в недрах, потревоженное людской алчностью. Оно идёт по шахте, как смерч из пламени и жидкой породы, смывая всякую жизнь, и поднимается на поверхность.

Если рядом только рудник, тварь выжигает мили вокруг себя, пока не остаётся ничего, кроме пепла. А затем снова уходит в глубины, возвращаясь ко сну.

Но в легендах бывало, что шахты были под городами – и Шаттенбранд входил в них... и вот тогда исчезали как города, так и селения.

Отсюда и происходил обычай дворфьих шахтёров: никогда не обирать жилу подчистую, всегда оставлять часть. Суеверие, исток которого приписывали именно этой твари.

То было мифическим видом монстров. Как Кракен для моряков. Чудовище, в которое сам Глюэн толком не верил, считая его назидательной выдумкой, очередной страшилкой, чтобы учить детей уму‑разуму.

Но вот оно – здесь. Закутанное в тени, сотканное из живого пламени, идущее с яростью самой глубины... Ошибиться здесь было невозможно.

— Глюэн! Глюэн, чёрт тебя дери! — Эйген тряс его, смеясь от нервного напряжения. — Хватит глазеть, надо убираться! — увидев, что друг не реагирует, юный воин отвесил ему звонкую затрещину.

Когда в глазах Глюэна мелькнуло понимание, Эйген заговорил снова, уже в панике:

— Нужно бежать к отшельнику, мы...

Мальчишки не заметили, что при первом выбросе в воздух взметнуло уйму пылающих камней и лавы. Глыбы падали там и тут, но до сих пор они держались достаточно далеко, чтобы это не стало для них смертельно опасным.

И всё же сейчас Эйген застыл. Он увидел, как из неба летит огненный обломок – уже остывающий, но всё ещё раскалённый добела. Он понимал, что надо отпрыгнуть, но его тело не слушалось, его парализовало и...

Воздух дрогнул, когда прямо на траектории падения вспыхнул голубой барьер. Камень ударил в него, разлетелся – треснувший, явно магический, щит мигнул и растворился.

Эйген на миг онемел от шока.