У неё не было времени спрашивать себя как или почему. Она просто протянула ману к птице и вложила ей в разум несколько образов.

Академия. Лицо Альберта. Найти.

Более сложных приказов она отдать не могла: разум птицы не понял бы. Она не могла передать ей ни предмет, ни сообщение. Нойгири чувствовала, что вот-вот потеряет сознание, а демоны вокруг не...

— О, любопытно-то как... — тёплая, почти ласковая рука взяла Нойгири за подбородок. Она подняла взгляд и застыла, как кролик перед удавом, пока демоница удерживала её. — А у тебя немало маны. Что это за заклинание такое ты пыталась соткать?

— Отпусти её! — взревел Гансельн.

Демоница улыбнулась. Это не была злая улыбка; она не обещала боли и не говорила о торжестве, нет, это была приветливая, добрая улыбка.

— Ну разумеется! — ласково сказала она, заходя Нойгири за спину. — Тебе всего лишь нужно сначала положить на землю свой меч, — Нойгири почувствовала, как другая рука демоницы легла ей на макушку, а та, что держала снизу, сильнее сжала подбородок. — Нам ведь совсем ни к чему терять головы, правда?

Нойгири посмотрела на Гансельна. Их взгляды встретились. Она знала это. Чувствовала.

И улыбнулась ему.

В её звенящей, затуманенной голове оставалась одна-единственная простая мысль: она не может позволить демонице использовать её, чтобы заставить Гансельна сдаться. Он единственный, кто ещё мог бежать. Единственный, кто мог выжить.

И тогда она попыталась выпустить огненную стрелу через кольцо – и больше уже ничего не увидела.

Глава 29

Альберт

Два года назад

— ...сюда, пожалуйста, — девушка, которая вела меня через особняк, отодвинула радужную занавесь из бусин и коротким, но глубоким поклоном пригласила меня внутрь.

Этикету её явно обучили как следует. Было видно, что она привыкла принимать гостей определённого положения и теперь, на всякий случай, обращалась со мной как с одним из них, поскольку это было её надёжной формой безопасного общения.

Всё и вся в этом особняке было смелым, вызывающим и богатым, по сути, идеально подобранным, чтобы производить впечатление на состоятельных гостей. Эта занавесь из бусин тоже служила прекрасным тому примером.

Одного взгляда мне хватило, чтобы понять: вещь эта дорогая. Как и в средневековой Европе, понятия полудрагоценных камней здесь не существовало, и всё же именно такие камни были вплетены в эту занавесь, превращая её в по-настоящему красивое украшение. И, судя по всему, изготовленное на заказ у ювелира.

— Благодарю, — коротко сказал я девушке, прошёл мимо неё и вошёл в более просторную комнату.

Человек, вероятно, сначала не смог бы разглядеть здесь почти ничего. Свет внутри был приглушённым, а странные, душистые запахи лишь усиливали ощущение, будто ты шагнул в иной мир.

Вот только я не был человеком.

Тьма не имела власти над моими глазами, и я сразу же приспособился.

Комната оказалась длиннее, чем можно было предположить по входу; потолок был низким, кессонным, из тёмного дерева. Свет, медовый, без видимого источника, сочился из щели там, где стены сходились с потолком. Он ложился на отполированный паркет, на котором по центру тянулся винно-красный ковёр, а ещё на полки, занимавшие левую стену.

Правая стена тоже была целиком заставлена полками, в основном с книгами, на названия которых мне не хотелось тратить внимание, но по крайней мере несколько из них были настоящими гримуарами – я чувствовал это.

Там же стоял и её товар. Маленькие стеклянные флаконы и приземистые керамические баночки, запечатанные цветным воском и подписанные аккуратной, неторопливой рукой – невероятно вычурным, красивым курсивом. Флаконы были из толстого стекла и лишены украшений. Ни золота, ни уникальных бутылочек. Одна из баночек среди прочих слабо светилась изнутри цветом закатного солнца.

В дальнем конце комнаты, немного не доходя до по-настоящему широкого камина, в котором сейчас горел огонь, вдоль стены стояла низкая кушетка, обитая кремовым бархатом, а напротив неё под углом были поставлены два уместных кресла. Между ними стоял небольшой лакированный столик. Женщина на кушетке полулежала вдоль неё, закинув одну руку на спинку, а в другой расслабленно держала длинную трубку из тёмного дерева. У локтя её стоял маленький бокал с чем-то янтарным. Подниматься она не стала.

А ещё огонь в камине делал бы её лицо с моего места трудноразличимым, по крайней мере, до того, как мои глаза успели приспособиться.

Из чашечки трубки тонкой непрерывающейся лентой вился дым. То, что она курила, пахло сладко, смолисто, и под этим ощущался едва уловимый оттенок сушёного инжира. Над ней на серебряной нити висела хрустальная певчая птица, медленно вращаясь в сквозняке, которого я не чувствовал, и разбрасывая по потолку тонкие лучики света.