Пролог

«Остерегайся своих желаний, ведь они могут исполниться.»

Одна из тех мудрых мыслей, которые раньше до меня по‑настоящему не доходили.

Помню, когда я был моложе, я любил предаваться мечтам. Я мечтал о магии и невероятной силе, о свободе от уз общества – о том, чтобы быть стихией, с которой все вынуждены считаться и которую боятся потревожить. Такой крутой парень – то есть я – жил бы к тому же в мире, где на каждом шагу, почти под каждым камнем, скрываются древние тайны, сокровища и необычайные люди.

То были детские фантазии, не более того. С возрастом было всё труднее позволять себе такие грёзы и получать от них настоящее удовольствие. В конце концов, сколько можно загораться праведным гневом в воображаемой битве с несуществующими лордами ситхов? И греть душу воображаемым обожанием несуществующей девы тоже можно лишь до поры.

И всё же, где‑то на задворках сознания у меня всегда теплилась тихая надежда: вдруг в моей жизни случится что‑то «волшебное». Вдруг инопланетяне окажутся реальными; вдруг Бог – тот самый, библейский – слышит меня, когда я порой к Нему обращаюсь. Вдруг человечество ещё при моей жизни освоит сверхсветовые перелёты, и я застану эпоху дикого запада в освоении космоса.

Теперь я знаю, что хотя бы какая‑то доля этих надежд оправдалась. Я уверен: Бог меня услышал.

Потому что вот он я: одарён силой, выходящей за пределы человеческой. Я бессмертен. Я живу в чужом мире, в декорациях самого настоящего фэнтези.

Но, как всегда, есть подвох.

Я сидел среди деревьев, на крошечной поляне недалеко от грубой хижины, которую соорудил себе. Птицы выводили во весь голос трель, как и положено в эту пору, а неподалёку журчала небольшая речушка – по сути, простой родник.

Я поймал взглядом своё отражение – одновременно знакомое и чужое. На меня смотрело юное лицо, не тронутое временем, никак не больше восемнадцати. Золотые волосы ниспадали шёлковым водопадом, обрамляя черты такой симметрии, что они граничили с божественными. Пронзительно-синие глаза таили глубину, никак не вяжущуюся с возрастом, а тонкое равновесие острых скул и мягких губ могло бы одинаково украшать мужское и женское лицо.

И всё же среди этой почти безупречности из висков плавно выгибались два толстых изогнутых рога, а их тёмно-алый оттенок резко контрастировал со светлыми прядями волос.

В кристально чистой воде отражался мужчина в лохмотьях, остатках старого плаща. Однако само тело было безупречным, с кожей такой гладкой и сияющей, что любая человеческая женщина кусала бы локти от зависти. На моих коленях лежал небольшой потёртый дневник; в руке – перо; рядом, в низкой траве, имелась аккуратно поставленная бутылочка с чернилами – всё это тоже отражалось в воде.

Но, глядя на себя, я не чувствовал ничего.

В этом, по сути, и была вся моя беда.

Демоны чувствуют не так, как люди. Да, мы испытываем эмоции, но они притуплены, недоразвиты. Удовлетворение от выполненного дела, особенно если оно связано с охотой на людей; гордость за сделанное, за достижение; гнев из‑за боли или оскорбления; страх смерти или боли – всё это мне доступно. Только эти ощущения гораздо слабее того, что я смутно помню из своей человеческой жизни.

Но более сложные чувства нашему роду – а значит и мне – недоступны. Я больше не способен испытывать вину. Я уже никогда не смогу гордиться кем‑то другим, не способен надеяться и не умею сострадать. О любви и привязанности и говорить нечего. Судя по моим, пусть и грубым, наблюдениям, разум демонов попросту не приспособлен к подобным вещам.

Это логично. Хищник на вершине пищевой цепи, от природы наделённый магической мощью, которую человеку пришлось бы взращивать с десяток лет; существо, способное регенерировать за счёт магической энергии, без труда усиливать собственное тело и рождённое с инстинктивной способностью подражать и быстро осваивать другие языки... зачем ему более сложные эмоции?

Люди и другие приматы вырабатывали их постепенно – как стайные существа, – дабы лучше выживать и действовать как общество. Демонам же общество не нужно: один демон, по сути своей, самодостаточное существо, которое может погибнуть лишь будучи убитым. В дикой природе такое почти невозможно, разве что убийцей окажется другой демон.

Я на миг прикрыл глаза. Затем, обмакнув перо в чернила, аккуратными штрихами продолжил выводить строки на языке, на котором научился писать, лишь разглядывая найденные мной книги. По всё видимости, мы, демоны, действительно на такое способны – как и на то, чтобы, лишь день‑другой понаблюдав за людьми, освоить их речь.