Разумеется, держаться этих принципов трудно, а дальше будет ещё труднее. Я уже постановил для себя, что все Божьи заповеди касаются людей, эльфов, дворфов и прочих эмоционально и интеллектуально развитых рас этого мира, но не моих собратьев‑демонов.

Сын Божий однажды сказал:

«И во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом Закон и учение Пророков.»

Но демоны неспособны психологически и интеллектуально отвечать добром на доброту и милосердием на милосердие – по крайней мере до тех пор, пока я не создам заклинание, которое очеловечит демонов. Следовательно, на них не распространяются те места Писания, что учат обращению с ближними: демоны не люди. Пока ещё нет.

Я не способен на любовь, не способен на сострадание – на самую базовую добродетель, которой учит Библия.

Но это не значит, что я не могу жить в согласии с Писанием – и в будущем снова выбрать путь, на котором чувство добра возвращается в сердце, а не игнорируется, как я делал в прежней жизни.

При всём при этом не убивать и самому не погибнуть с моим новым проклятием теперь будет куда проще.

Лично убедившись, что оно сработало на демоне, переживавшем память человека, я был уверен: оно сработает и на людях. Это было инстинктивное понимание, которое я могу выразить словами.

Моё проклятие – проклятие Резонирующая Душа – имеет ограничения.

Их было четыре, о которых я знал на текущий момент:

1. Мне нужно коснуться цели, чтобы наложить проклятие.

2. Я должен знать то воспоминание, которое заставляю цель пережить. Мне надо понимать, что именно произошло в жизни этого человека, чтобы привязать проклятие к событию.

3. Мана цели и её количество каким‑то образом коррелируют с эффективностью проклятия.

4. Поскольку проклятие подключается к душе цели и вталкивает переживание в её тело, я могу заставить цель видеть только воспоминания самой цели.

По сути, моё проклятие погружало того, на кого оно наложено, в видение, из которого нельзя вырваться. На монстрах мне удавалось держать их выведенными из строя около часа, но лишь потому, что они проживали воспоминания максимум вчетверо быстрее реального времени. То есть на каждые четыре часа памяти приходился один час неподвижности.

У людей маны меньше, чем у тех монстров, на которых я это испытывал (а это верно для большинства людей), следовательно, одного касания хватит, чтобы вывести их из строя как минимум на столь же долгое время, а скорее всего и дольше.

Как демон, я, разумеется, много тренировался в укреплении тела маной, стремясь стать быстрее, сильнее, выносливее. В здоровом теле – здоровый дух, как говорится.

Я знал, что маг – а значит, вероятно, и демон – может становиться сильнее, упражняясь со своей энергией, подобно тому как атлет развивает силу, тренируя мышцы. Поэтому я следил за тем, чтобы как следует выматывать себя, оттачивая базовые способности хотя бы раз в день – и так протяжении четырнадцати лет.

Так что если начнётся драка, я смогу с нечеловеческой скоростью коснуться всех нападающих, вывести их из строя и отступить.

Разумеется, прежде чем решиться войти в деревню, я хорошенько разведал её.

Там выделялись трое с уровнем маны выше среднего – мои инстинкты и логика относили их к опасным, при условии, что здесь не живёт кто‑то, постоянно скрывающий свою ману.

Были у меня сильные сомнения по поводу последнего. И это не демонические инстинкты во мне говорят – я просто помню, что в сериале это показано как редчайшее умение, которым владели лишь Фрирен, её ученица и её наставница. Для большинства людей оно слишком трудоёмко и непрактично.

Как демон, который сейчас пытается овладеть подобным умением, могу подтвердить: жить с подавленной маной трудно. Для такого демона, как я, это ещё и инстинктивно кажется неправильным во всех отношениях – впрочем, вероятно, это просто моя природа ворчит.

И всё же в деревне нашлись трое людей, которых стоило опасаться.

Один из них священник. Имени его я так и не узнал, лишь однажды мельком увидел, наблюдая за деревней последнюю неделю (кроме воскресенья, которое я провёл в молитве). Он был преклонного возраста.

Ещё двое – охотники: одного звали Мутиг, он, похоже, был отцом. Имени второго, ещё не выросшего юноши, мне подслушать не удалось.

Хотя у демона чувства остры, а я ещё и усиливал их магией, без риска приблизиться к деревне и выдать себя возможностей подслушать было у меня не так уж много. Единственная причина, по которой я осмелился так долго наблюдать и подойти сейчас, – я неплохо маскирую свою ману. Я постоянно опускаю её до уровня обычного человека. Пока я не творю заклинаний и ограничиваюсь лишь самоусилением, меня, вероятно, не заметят.

К сожалению, при накладывании проклятия мана у меня начинает слегка колебаться. Я не знаю, насколько это заметно другим, но для надёжности решил считать, что заметно очень, и действовать исходя из этого.

Несовершенство моего ремесла задевало мою гордыню.