Я это записал. Казалось, так поступил бы и человек. Помню, как, оказавшись здесь, я цеплялся за обрывки прежней жизни. Я пообещал себе вести себя нравственно, следовать десяти заповедям, пользоваться своим настоящим именем, и хотя те первые чувства, что толкнули меня на это, почти стёрлись, а для демона обещания ничего не значат, я до сих пор придерживался этих правил – по привычке, даже если уже ничего к ним не чувствовал.

Нет, пожалуй, именно потому, что я уже ничего к этим правилам не чувствовал, я и продолжал им следовать. Ещё несколько лет – и это могло бы измениться.

Молча я поднялся. Моё тело не ныло, хотя я час старательно пытался писать так, как писал когда‑то, будучи человеком. Моё тело было расслаблено и в то же время в любой миг готово сорваться в жестокую вспышку насилия.

Прямо как и всегда.

Я молча вернулся в хижину, грубую постройку из ровно обтёсанных брёвен с крышей, покрытой плитками. Я не умел работать с глиной – уже не помнил как, – но мной выяснилось, что высекаемые в близлежащей горе одинаковые плоские камни подходят почти под ту же задачу. Уложив эти «черепицы» поверх брёвен и замазав щели грязью из родника, я получил вполне сносное укрытие. Впрочем, демону укрытие и не нужно.

Внутри хижины в основном пустовало. В дальнем углу громоздилась большая куча: доспехи, мечи, молоты, всякий металлический хлам вроде фонарей, котелков, даже дверных петель. Несколько найденных кинжалов и болтов я вбил в брёвна, чтобы скрепить их. Для демона это нетрудно, и на этом, по сути, мои применения этой стали заканчивались.

На соседней горе и вокруг неё гнездилось много летающих монстров. Им, похоже, нравилось таскать всё блестящее. Обнаружив их гнёзда и пустив самих тварей в дело для исследований, я заодно забирал и накопленный ими металл – тот, что ещё не успел проржаветь до конца. Так у меня даже появились монеты.

А ещё маленький столик, что я смастерил, и мои сокровища: три почти пустые книги и несколько томиков с текстом. Один из монстров на упомянутой горе, должно быть, напал на торговца и сожрал его. Я нашёл остатки целой повозки, вмятой в дерево, а внутри, среди груды барахла, изуродованного дождями и временем, небольшой ларец – в нём лежали те три книги, когда‑то служившие бухгалтерскими. Именно их первые записи, а также отдельный фолиант с религиозными текстами, историей каких‑то древних времён и верой в Богиню Творения, помогли мне выучить язык. Я знал, что в этом фолианте якобы «закодирована» божественная магия – как бы её правильно ни называть, – но пока я ничего такого не нашёл. Да и пробовать творить заклинания, созданные для истребления моего вида... я не был настолько глуп.

По крайней мере, из этой книги я понял, что нахожусь в мире «Фрирен». И много лет назад для голого и растерянного юного демона это была крайне полезная информация. Она спасла мне жизнь и стала единственной причиной, по которой, случайно наткнувшись на окрестную человеческую деревню, я не пошёл туда, ведомый нюхом, а предпочёл сутки понаблюдать за ней из тени.

Помню, тогда мне это показалось ироничным и даже забавным; священная книга спасает демона... Впрочем, и тогда я испытывал эту забаву по инерции памяти – просто зная, что это принято считать смешным; теперь же я не способен даже на это.

Я бережно положил дневник на стол и аккуратно завернул книги в кусок ткани. Затем так же бережно я убрал свёрток в тот самый ларец, где и нашёл его. Затем я запер его, оставив ключ внутри, и поставил ларец на стол.

— Четырнадцатый год моего пребывания в этом мире, — произнёс я, ни к кому не обращаясь. Мой голос был отчётливо музыкальным, манящим. Он был создан, чтобы очаровывать людей. В этой же едва пригодной для жизни хижине мой голос звучал чужеродно. — Либо на этом конец, либо это настоящее начало.

Говорил я не из сентиментальности, а по привычке. Проговаривать вслух свои мысли – правило, которое я установил для себя. Вроде так поступают люди.

— Теперь же...

Я обернулся и вышел из хижины, вновь направляясь к тому же месту – к ручью, под сенью ближайшего дуба. Неплохое место, чтобы умереть.

Моя мана вспыхнула. Хотя я и подавлял её – а это неестественный и неприятный процесс, – будить её всегда казалось правильным. Даже верным. Сначала сдерживать ману было мучительно, а ещё это бесило; со временем я привык, но стоило лишь позволить ей действовать – почувствовать, как она пульсирует и разливается наружу, когда сокрытие даёт сбой, – и, несмотря на раздражение из‑за этой самой неудачной попытки её подавления, некая изначальная демоническая часть меня испытала удовлетворение.

— Резонирующая Душа, — прошептал я, и голос мой вдруг стал чужеродным, а окружающие звуки неестественно притихли.

Я направил ману, переплетая её в сакральный узор – наполовину ясно понимая, что делаю, наполовину ведомый инстинктами, сути которых сам толком ещё не постиг.