— Тебе тоже не по себе, да? — с пониманием кивнул Гансельн.

И оно было неудивительно; один оползень, и их вполне могло бы похоронить заживо, а после того, что случилось с другим передовым постом в этих местах, мысль эта была не из приятных.

— Гансельн! — вдруг донёсся из глубины голос Нойгири, и магия, похоже, чуть усиливала его. — Кажется, я докопалась до какого-то... кварца? Мне нужна твоя помощь, чтобы его вытащить!

— Иду! — тут же откликнулся рыцарь и одним толчком ладоней от снега поднялся на ноги. Про себя он с сожалением попрощался с надеждой вздремнуть. — Пошли, Шветцер.

Тот только беспомощно замахал перед собой руками.

— Нет-нет, ни за что, иди уж сам развлекайся со своей дамой-магичкой, — легко ответил он. — Мне бы сегодня похалтурить, у меня и так дежурство на кухне...

Гансельн просто смерил друга взглядом.

— Шветцер... — протянул он, качая головой.

Упомянутый мужчина только поморщился.

— Послушай, Ганс, я же себя знаю, ясно? — сказал он, серьёзно глядя Гансельну в глаза. — Я знаю, что вечно говорю раньше, чем успеваю подумать. Из-за этого у меня постоянно тёрки с начальством, и ты прекрасно знаешь, во что это обычно выливается у меня с женщинами... — Гансельн уже открыл рот, собираясь перебить, но Шветцер просто жестом попросил его помолчать. — Я вижу, как вам хорошо друг с другом, и просто не хочу портить вам всю малину... А ещё я не хочу торчать рядом, неловко сдерживая себя всё время.

Гансельн только приподнял бровь:

— Шветцер, брат мой не по крови, я же вижу, что тебе и завидно до жути, и одновременно просто пытаешься уйти от проблемы, — прямо обвинил он.

Упомянутый страж Долины с каменным лицом кивнул:

— Да.

Гансельн лишь молча вскинул одну бровь.

Через некоторое время Шветцер вздохнул, и лёгкая шутливая улыбка окончательно исчезла с его лица.

— Послушай, Ганс, я знаю. Знаю, что ты, наверное, хочешь сказать. Просто не хочу всё тебе испортить. Я... втянусь, когда мы уже не будем торчать высоко в горах, где все на нервах из-за того, что другая группа задерживается, ладно? — пообещал он, неловко потирая затылок. — Ты же знаешь, что я хочу, чтобы у тебя всё срослось, так? Просто я уже однажды всё похреил между тобой и Розеттой, и...

Гансельн просто поднял руку, прерывая друга.

— Ты же знаешь, что я давно тебя за это простил. Послушай, Шветцер, я... — начал он, но...

— Ганс! — снова донёсся голос из пещеры. — Если ты притворяешься, что дрыхнешь, я вылью тебе на лицо ведро снега!

Рыцарь на миг замялся, но Шветцер только улыбнулся ему и показал большой палец вверх.

— Иди уже к своей горной кошечке, — с лёгкой усмешкой сказал он. — Не переживай, обещаю, когда мы вернёмся, я перестану вести себя рядом с твоей девушкой так, будто у меня вечный запор, — через мгновение он слегка поморщился. — Ну... по крайней мере постараюсь.

Гансельн только усмехнулся, положил руку другу на плечо и коротко сжал.

— О большем и не прошу, — просто сказал он.

Работа в этих, так сказать, шахтах заняла у рыцаря ещё несколько часов с частыми передышками, пока довольно оживлённый Шветцер не окликнул их сверху.

Они вдвоём выбрались из пещеры, и мужчина сразу повёл их в хижину, где они тут же заметили у самого входа новых людей, а рядом – кучу свежей зимней одежды, развешанной сушиться над огромным котлом с нагревающей жидкостью.

Ревьер склонился над картой вместе с двумя дворфами и одним человеком.

Первый из дворфов был широкоплеч даже по меркам своего народа; его ржаво-рыжая борода была заплетена в две толстые косы, свисавшие ниже кожаной кирасы из варёной кожи, испещрённой чем-то похожим на следы когтей. В пределах вытянутой руки у ножки стола лежал тяжёлый арбалет, а на левой руке у него не хватало последней фаланги мизинца.

Второй дворф был стройнее, почти жилистым, с пепельно-серыми волосами, коротко остриженными у самого черепа, и бородой, подстриженной достаточно коротко, чтобы не мешать делу. На нём были многослойные меха, скреплённые костяными застёжками, а за поясницей крест-накрест висели два длинных ножа. Когда они вошли, говорил именно он, ведя тупым концом уголька по карте; голос у него был низкий и ровный.

Человек же был куда моложе остальных двоих – на вид ему было, наверное, едва за двадцать. Высокий, жилистый, из тех, кто, похоже, совсем недавно вымахал и ещё не успел по-настоящему раздаться в плечах. Его тёмные волосы были перехвачены сзади кожаным ремешком, а по скуле у него наискось тянулся поблёкший шрам, светлый на фоне кожи, обветренной до красноты солнцем и ветром. Когда дверь открылась, он поднял взгляд, и его поразительно светло-зелёные глаза на полмгновения задержались на Нойгири, прежде чем переключиться на Гансельна.

Разумеется, двое остальных тоже сразу обратили на них внимание, как только они вошли.