— Большинство егерей обучены примерно как я: мы, может, способны на пару народных заклинаний, но выдолбить что-то вроде этого с помощью настолько сложного заклинания, как в этом гримуаре... то, что ты сделала за последние четыре дня, у нас заняло бы месяцы работы с рассвета и до заката, и при этом мы бы выбились из сил до полного изнеможения, — просто признал он. — Да, кое-что можно сделать киркой и руками, но ты, в отличие от нас, ещё и способна уплотнить камень, чтобы укрепить всё, что строишь. Это, как ни посмотри, и есть самый надёжный укрытый лагерь, на который они вообще могут рассчитывать. Да и, скорее всего, в течение следующего года сюда пришлют мага-авантюриста и нескольких шахтёров, чтобы проверить твою работу, — мягко сказал он и ободряюще улыбнулся Нойгири.

Нойгири с некоторой неуверенностью кивнула в ответ на его слова, но тут же подарила ему наипрекраснейшую улыбку и ненадолго показала язык.

— И всё равно я знаю, что ты говоришь всё это только ради того, чтобы увильнуть от работы! — обвинила она его, снова утыкаясь в свой гримуар, и камень опять задрожал и пришёл в движение.

Гансельн прикрыл глаза:

— Ни в коем случае, я бы с радостью взял на себя часть твоего бремени, будь это в моих силах, — драматично заявил он, вскидывая одну руку к небу. — Увы, мои руки связаны...

— Вообще-то ты мог бы просто рубить камень мечом, — сухо заметила она.

— Это его испортит, и потом придётся отдать целое состояние за заточку, — с невозмутимым видом заявил Гансельн, хотя на деле зачарование на его мече как раз не позволило бы этому случиться.

На самом деле, пусть они оба и разыгрывали свои роли, Нойгири, в отличие от остальных мужчин, не приходилось стоять в ночных дозорах. И вчера Гансельн ей помогал; просто сегодня, после того как почти всю ночь провёл на ногах, его слишком клонило в сон.

Не помогало и то, что, как бы ни был он физически силён, пока Нойгири работала магией, он в основном только мешал ей, телом загораживая пространство и не давая перемещать камень так быстро, как она могла бы сама. Вчера был последний день, когда она терпела его попытки помочь, и после этого запретила ему вмешиваться в её работу «исключительно из мужских заблуждений».

Теперь ему оставалось только... смотреть, как она работает; течение её маны он ощущать не мог, но видел её движения и то, как камень им подчиняется. В этом было столько ритма и сосредоточенности, почти медитативности, что, даже если Нойгири и утверждала, что до настоящего владения заклинанием ей ещё далеко и ей постоянно приходится сверяться с гримуаром, всё равно это было такой вершиной свободы в магии, о которой Гансельн и мечтать не мог.

Теперь, если подумать, Гансельн уже и не помнил, как именно их привычная пикировка дошла до того, что она начала его упрекать за безделье. Да ему, если честно, и было всё равно.

Не просто так он был по уши влюблён в эту женщину, и дело было не в том, что она была экзотической северной красавицей, за которую не жалко умереть, и не в её пугающей компетентности как волшебницы; это он и сам видел, и не раз замечал, как она осаживала самоуверенных авантюристов.

Главным было то, что с ней у него всё просто совпадало так, как ни с одной женщиной прежде.

Конечно, немалую роль играло и то, что человек, по-настоящему выдающийся в области, в которой сам он почти ничего не понимал, делился с ним своей страстью; Гансельну всегда было интересно слушать, как о своём деле говорят настоящие мастера – кожевники, кузнецы, егеря или даже торговцы.

Их подтрунивания над друг дружкой снова слегка стихли, когда Нойгири ушла глубже в выдолбленную полость, где работала. Гансельн на мгновение подумал последовать за ней, но... он и правда немного вымотался, и мысль о коротком сне казалась ему просто замечательной.

К несчастью, наслаждаться покоем ему было не суждено.

— Ну что, голубок, — подал голос Шветцер, и глаза Гансельна тут же распахнулись, когда он повернул голову к своему ухмыляющемуся другу. — Нравится твоё затянувшееся свидание?

Гансельн невольно фыркнул и закатил глаза.

— Да, очень. Жаль только, что приходится по ночам мёрзнуть жопой в дозоре, высматривая монстров, — и на этот раз он сказал почти чистую правду, глядя вверх, в ярко-голубое небо, по которому лениво плыли облака. — Клянусь, с каждым днём я будто всё старее. Уже не могу простоять целую ночную вахту и при этом не чувствовать, будто сейчас развалюсь на части.

— Это да, это да, — закивал Шветцер, посмеиваясь. — Хотя с Ревьером дежурить по очереди всё-таки легче. Но всё равно, — Шветцер бросил взгляд на расчищенную площадку на горном уступе, где стояли хижина и сам лагерь.

Площадка была зажата между двумя горными стенами с очень, очень крутыми склонами, из-за чего оказывалась на удивление хорошо защищена от любых монстров, которые могли бы попытаться напасть сверху, летающих или нет.

У лагеря также имелся верёвочный подъёмник, уходивший далеко вниз, в непригодную для жизни долину. Добраться по нему было куда проще, и именно так они обычно получали припасы каждую неделю.