Он выглядел слишком «заполненным». Там, где должны были быть пустоты – на голове, шее и видимых частях кистей, – у него была сплошная кость.

Иными словами, Нойгири без труда распознала в нём какого-то монстра, лишь притворявшегося человеческим скелетом. О таких ей уже приходилось слышать.

Скелет, или, по-видимому, Лич, сидел в позе, которую иначе как непристойно напыщенной не назовёшь. Нога на ногу, подбородок задран, спина прямая – поза того, кто не просто сидит на троне, а исполняет акт сидения на троне для публики. Театральность здесь почти доходила до пародийности, и всё же картина была написана с таким мастерством и серьёзностью, что Нойгири не могла просто отмахнуться от неё как от шутки.

В одной руке фигура держала сгусток синего пламени. Застывшая, ломаная вспышка огня была написана так подробно, что Нойгири почти даже чувствовала ману, исходящую от полотна. Рука сжимала пламя небрежно, словно оно ничего не весило и ничего не стоило владельцу.

Другая рука с растопыренными пальцами лежала на подлокотнике трона, и на каждом пальце сверкало по золотому кольцу. Десять штук. И тут Нойгири внезапно поняла: у существа было десять пальцев на одной руке.

Золото ловило свет изображённой сцены так, что кольца казались почти светящимися на фоне тёмной кости.

Нойгири несколько мгновений молча смотрела на картину.

— Да, это нечто, — произнесла она.

Хексе, ожидавшая её в нескольких шагах впереди, оглянулась:

— Я почти уверена, что и Альберт находит это уморительным, — сказала она тоном женщины, которая хранит глубокую досаду по этому поводу и всё ещё не прочь из-за этого поспорить.

Главные двери были распахнуты, и они вышли на улицу.

Воздух снаружи был холоднее, острее, с запахом сосны, который Нойгири уже привыкла ассоциировать с горами и Академией. Небо было затянуто облаками, но оставалось светлым, отчего сугробы на территории кампуса казались ещё отчётливее.

Территория Академии была скромной, но ухоженной. По периметру тянулась высокая гладкая стена, и Нойгири заметила на ней одного из маленьких каменных големов, неспешно совершавшего обход. У здания сбоку на скамье сидели несколько учеников; они негромко переговаривались и время от времени поглядывали в сторону ворот.

— Можно подумать, приезд лорда это какой-то конец света, — заметила Нойгири.

— Для некоторых это он и есть, — сказала Хексе, поправляя свою шляпу, которую чуть сдвинул ветер. — Половина учеников у нас из семей, которые никогда не служили лорду. Они не знают, что это значит, и сразу ждут худшего. Этот край страшно гордится тем, что люди здесь живут своим трудом на своей земле, — она выдержала паузу. — А другая половина как раз из семей, которые служили лорду, и они тоже ждут худшего. Потому что, как и я, успели привыкнуть к здешним щадящим приграничным налогам, — криво усмехнулась она. — Впрочем, даже у людей вне нашей Академии есть все причины для беспокойства. Я сама переехала сюда недавно, но мне очень нравится, как здесь всё устроено. Люди жили по законам короля, а крупные и малые города сами решали свои проблемы... А лорд, который ничего не смыслит в земле, дарованной ему во владение, всё это разрушит. Старые властные структуры в тех городах вступят в конфликт с лордом и его людьми, потому что, по сути, его здесь никто не ждал и его приезд никому не нужен. А это, скорее всего, приведёт к тому, что многие из этих старых структур будут искоренены... — голос Хексе стал чуть тише, поскольку открыто критиковать высокую знать было, строго говоря, не лучшей идеей. — Скоро грянет чистейший хаос, и это чувствуют все.

Нойгири не нашла в себе ни желания спорить, ни что-то добавить по существу. Если говорить прямо, она ненавидела континентальную политику именно по этой причине и любила независимый дух Аубёрста, где знать попросту не играла роли в жизни города, а сам город очень гордился своей самостоятельностью.

Другое дело, что власть и независимость Города Магии во многом обеспечивались самим фактом существования одного-единственного его обитателя, жившего в подвале.

Они пошли по тропинке вдоль главного здания, и, когда завернули за угол, Нойгири сперва услышала, а потом увидела. Резкий, сухой треск, будто удар по камню, затем шорох и мальчишеский голос, в котором она не разобрала слов.

Альберт стоял на открытой площадке между главным зданием Академии и стеной. Он был расслаблен, руки его были опущены по бокам. Напротив него, тяжело дыша, стоял мальчик лет четырнадцати: ноги у того были на ширине плеч, одна рука вытянута вперёд, а вокруг его пальцев едва заметно мерцала мана.

Мальчик сотворил заклинание. Короткая, резкая вспышка – и камень размером с кулак вылетел из-под его ног в сторону мишени, нацарапанной на стене. Тот ударил на целый локоть левее.

Альберт что-то сказал мальчику – так тихо, что Нойгири не расслышала. Мальчик кивнул, вытер лоб рукавом и снова принял стойку.

Хексе остановилась, и Нойгири встала рядом.

Замдиректора наблюдала за Альбертом с выражением лица, которое, как ей, вероятно, казалось, ничего не выдавало.