— ...и именно об этом я и толкую, — говорил Шветцер, широко размахивая рукой, которая проводила в воздухе больше времени, чем висела по швам. — Нельзя доверять голубым глазам, Гансельн. Особенно если они вот такого оттенка.

— В прошлом месяце ты говорил то же самое про карие, — отозвался Гансельн, обходя цветочниц и даже не глядя на спутника. — А месяцем раньше, про зелёные. Может, хватит искать закономерности там, где их нет?

— На этот раз у меня есть доказательство, — Шветцер поправил свою накидку стражника, но та тут же вернулась в своё обычное, небрежно распахнутое состояние. Он прибавил шаг, подстраиваясь под более широкий шаг Гансельна. — Девчонка из таверны «Медный Котёл», племянница пивовара. Глаза – ну голубые, как ледниковое озеро. Смотришь в эти глаза и думаешь: «Вот душа, спокойная и свежая, как весеннее утро».

Гансельн наконец покосился на него, чуть приподняв бровь.

— И?

— А вот и нет! Совсем нет! — Шветцер раскинул руки так, что едва не задел проходящего купца, и театрально выдохнул, словно сдулся целиком. — Я сказал ей, что у неё грация горной козочки на крутых скалах. Комплимент же, а? Выносливая, уверенная, величественная! К тому же она дворфийка, они такое любят!

— Почему-то сомневаюсь, — с ноткой сухой насмешки произнёс Гансельн. Взгляд он держал прямо, но плечи у него чуть расслабились.

Шветцер опустил руки и выглядел искренне озадаченным.

— Ну, теперь-то я это знаю. Она вылила мне за шиворот пинту дядиного стаута. Испортила мой любимый гамбезон.

— У тебя разве не один-единственный? Тот, что я тебе подарил? — припомнил Гансельн: он заказал его для Шветцера перед прошлогодним фестивалем Эмбервейк, зная, что у того были проблемы с деньгами на снаряжение.

— Вот! Вот об этом я и говорю! — фыркнул Шветцер и чуть не споткнулся о выступающую брусчатку, пытаясь одновременно идти и сверлить Гансельна взглядом. Он подпрыгнул, выровнялся и обвиняюще ткнул пальцем в друга. — Выходит, бабы в этом городе стали слишком утончёнными для честной лести. А потом у неё ещё хватает наглости заявить, что я слишком много болтаю! Ну можешь в это поверить? Я-то?

Гансельн чуть наклонил голову, голос его был совершенно ровным:

— Шокирующе.

Шветцер прищурился и подался вперёд на ходу.

— Ты сейчас делаешь это: делаешь вид, что соглашаешься, а на самом деле издеваешься.

— Дорогой мой друг, если ты хоть на секунду решил, что это было притворство, а не чистейший сарказм, прими мои самые искренние соболезнования, — мягко, но серьёзно сказал Гансельн. — Ты и правда слишком много болтаешь. И сравнивать бабу со скотиной, ну, именно поэтому тебе то в лицо плескают, то... и похуже бывает. Радуйся, что на этот раз тебя хотя бы не гоняли по улице с боевым топором.

— Горные козлы не скотина, чтоб ты знал! Это благородные создания, практически символ Штурмкама! — голос Шветцера дрогнул от искреннего возмущения, его руки снова взлетели вверх. Проходящая мимо женщина обошла их по широкой дуге. — Ты опять с моей сестрой за моей спиной говорил? Она несла ту же брехню. Сказала, что я, мол, сам напросился, — его плечи поникли, голос у него стал жалобным. — Три дня, Гансельн. Три дня от воротника разило солодом.

Гансельн остановился и развернулся к другу лицом. Выражение его лица стало серьёзнее, хотя в глазах плясали озорные искорки.

— Проблема не в козлах, не в твоей сестре и не в городских девицах, Шветцер. Проблема в том, что каждый раз, когда ты пытаешься заговорить с бабой, которая тебе нравится, ты обязательно ляпнешь что-то не то.

Гансельн вздохнул:

— Твоё непонимание того, почему сравнивать даму – любую даму – с животным это плохая идея, и есть главная причина, по которой даже самая широких взглядов леди с трудом сможет тебя оценить.

Гансельн замолчал, нахмурившись в поисках нужных слов. Пальцы его постукивали по рукояти меча; то была привычка, когда он думал.

— Ты как... как это слово... — он покосился на Шветцера, который уже открыл рот, чтобы возразить. — Осёл. Вот. Упрямый, как осёл, и с такой же проницательностью.

Слова повисли в воздухе. Шветцер моргнул, переваривая услышанное, а Гансельн, казалось, только теперь понял, что ляпнул.

— Погоди, я не то имел в виду... — начал он, слегка покраснев.

Но Шветцер уже ухмылялся – той самой ухмылкой, которая означала, что он нашёл лазейку.

— Осёл, значит? — он преувеличенно потянулся к ремню штанов. — Ну что ж, тогда позволь мне показать тебе...

— Ради всего святого... штаны оставь на месте, — простонал Гансельн и ускорил шаг, стараясь увеличить расстояние, хотя плечи у него подрагивали от смеха.

Шветцер побежал следом, всё ещё придумывая остроумный ответ. Наконец он просто фыркнул и пошёл рядом.

— Это было ужасно, — буркнул он, с трудом сдерживая улыбку.

— И всё же это ты собирался спустить штаны посреди улицы, — заметил Гансельн, не особо скрывая своё веселье.

Шветцер покачал головой.