По улицам ровно катились телеги, запряжённые крепкими волами или пыльными тягловыми лошадьми. Они везли бочки, рулоны ткани, ящики с яблоками, изредка клетку с животным. Городские работяги двигались ловко и споро, бранили груз и друг друга, но шумели меньше, чем я ожидал.

А ещё у самых ворот строили три новых здания.

— Я довезу тебя до пристани, мне надо ещё лавку поставить да все хлопоты разгрести, — сообщил Шаттен. — Я тебе ещё должен, но свободен буду только через пару часов. Впрочем, всё равно поехали со мной: узнаешь хотя бы, где меня потом найти, а там уже ступай и осматривайся, — в его словах звучала странная, «всё‑то я видел» нотка, от которой я невольно на него покосился. Секунду у меня ушло, чтобы понять, что это тон взрослого, снисходительно забавляющегося «молодёжной глупостью».

Я прикинул, за кого он меня принимает, и решил, что его воображаемая история меня устраивает.

— Понял.

Дальше дорога пошла круче вниз, и вскоре широкая излучина реки открылась полностью. Небельдорф стоял на пологом возвышении, мягко спускавшемся к кромке воды; две половины города лежали по обоим берегам и были связаны крепким каменным мостом. Толстые стены опоясывали весь город, а на противоположном берегу внутри городской черты виднелось ещё одно, меньшее кольцо укреплений – оно охраняло квартал на вершине холма, наверняка там пристанище какой‑то местной знати. Видимо, там жили бургомистр и городской совет.

Чем ниже мы спускались, тем заметнее становились движение и суета. С причалов снизу поднимались скрип канатов и шлепки бортов о деревянные сваи, вперемешку с криками лодочников и грохотом катящихся бочек. Под низкими навесами мерцали, словно светлячки, горны мастерских; кузнецы ковали детали для речных барж. Торговцы из корзин наперебой предлагали свежую рыбу.

Мы свернули в самый центр всей этой круговерти – на бойкую рыночную площадь, устроенную там, где излучина реки сжималась. Под пёстрыми полотнищами, тесно прижавшись друг к другу, громоздились ряды всякого: мешки с зерном, глиняные горшки, крынки с мёдом, разная мелочь. Воздух здесь был густ от запахов, незнакомых мне сейчас, но со временем ставших различимыми.

Смешанный душок кожевенной краски, жареных каштанов и брызг от реки неподалёку. Покупатели протискивались с охапками покупок, торговцы перекрикивали друг друга, расхваливая товар.

Место выглядело оживлённым, пёстрым – а ещё сущим адом. Трудно было представить что‑то более противоестественное для демона, да и для любого замкнутого, нелюдимого существа. Честно говоря, по мере того как мы приближались, мне приходилось усилием воли подавлять желание проститься с Шаттеном и свернуть куда угодно, только не сюда.

— Видок, а? — толкнул меня в бок простодушный мужик со знающим тоном.

Я вдохнул глубоко-глубоко.

Господи и Владыко живота моего,

дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему.

— И правда, — не вполне искренне отозвался я, продолжая повторять строки про себя.

К тому времени, как мы подъехали, я снова был в рабочем состоянии.

***

Демоны не способны впадать в депрессию или падать духом – это из того немногого, что мне по душе в моём нынешнем существовании. Конечно, со стороны, зная суть дела, нашу эмоциональную «плоскость» можно принять за лёгкую депрессию, но на деле устройство нашего разума таково, что нас не тяготит то, чего мы не чувствуем. Демону в своём теле вполне комфортно.

Быть демоном не так волнительно и дивно, как быть человеком в лучшие дни, но и истинной глубины одиночества, отчаяния и душевной боли, доступной человеку, демон не знает.

И всё же на этот раз я был взволнован – и позволил себе поддаться этому.

Мир вокруг будто исчез; существовала лишь старая, потёртая книга.

Книга о магии!

— И я тебе ещё раз говорю, эта карта повидала лучшие дни, милая. Дам за неё два серебряных. Из доброты, заметь, — прозвучал знакомый мужской голос, даже с ноткой жалости.

— Доброты? Да эта карта старше нас обоих и вдвое нас умнее. Двух серебряных на одну только её тушь не хватит, — сухо отозвалась пожилая женщина.

Я слышал их обоих, но слова почти не доходили до меня – моё внимание лежало в другой плоскости.

Вокруг лежало множество книг; среди них наверняка были гримуары с заклинаниями, но сами заклинания в них интересовали меня меньше всего.

Меня занимали теория и основы. Слишком много было того, что я открыл или думал, что открыл сам; слишком многое я не мог подтвердить, принимая за рабочие широкие принципы просто потому, что не мог доказать обратного. А здесь же, в трудах других магов, было то, что могло помочь не только творить магию, но и понимать её.

Первая книга, к которой я потянулся, говорила о мане и сосредоточении. О том, как маги учатся ощущать эту энергию. Оказывается, люди не чувствуют её естественно, как демоны, чего я не знал: в манге об этом не говорилось.