С гребня невысокого холма, на который взбиралась наша телега, открывался на сам город: белые стены чисто вырастали на фоне мягкого речного тумана. На углах внешних укреплений торчали высокие дозорные башни, а за ними виднелись тесной россыпью покатые коричневые крыши, будто то был сложенный пергамент под ярким дневным светом.

Дорога плавно спускалась с холма к воротам города – наезженная, но крепкая, повторяя изгибы местности.

Отсюда была видна и река: по обеим её сторонам неторопливо скользили плоскодонные торговые суда – с убранными парусами, под размеренные взмахи вёсел. Самой гавани, как и большей части города, отсюда было не разглядеть.

— У тебя в телеге ведь нет ничего противозаконного, из‑за чего нас обоих могут упечь в темницу? — неторопливо спросил я, когда лошадь начала спускаться по склону к распахнутым воротам.

Мужчина, чьё имя совпадало с немецким словом «тень», лишь покосился на меня.

— В этот раз, нет, — сказал он после долгой паузы.

Как ни странно, даже с моей обострённой способностью читать мимику и язык тела, я не понял, он серьёзен, издевается, врёт – или всё сразу.

Признаться, тревожный знак.

...если подумать, в город он вёз меня; выходит, контрабандой был я сам. Правда, он об этом не знал.

Наконец мы добрались до ворот, и дальнейшая, привычная для местных рутина, показалась мне весьма занятной: я наблюдал такое впервые.

Минут десять ушло на то, что стражники спросили наши имена, взяли плату за въезд – и я вдруг понял, что это не попытка вытрясти пару монет, а обычная процедура. У Шаттена спросили, что в повозке; он, с той усталой привычностью, что бывает у человека, проделывавшего это сотни раз, начал перечислять, пока стража проверяла телегу. Затем Шаттен уплатил пошлину за товар, и нас, наконец, пропустили в город.

— Они осмотрели повозку не сказать чтобы тщательно, — заметил я, когда мы отъехали достаточно далеко, чтобы нас не услышали. — Откуда им знать, что ты не сокрыл какой-то груз?

Шаттен только пожал плечами.

— Ниоткуда. Да им, в общем-то, и не платят за то, чтобы особенно стараться, — ухмыльнулся он. — Другое дело корабли: они возят целый груз, а я так, кое‑какие товары. Вся разница в объёмах, паря. Корабли проверяют как следует, ведь и привезти они могут много. А одиночных торговцев вроде меня досматривают по настроению левой пятки стражи, когда в городе что‑то неладно или если поступила наводка. Обычно, даже если мы, одиночки, что-то и укроем, совет да бургомистр не так уж много потеряют. К тому же большинство из нас честно указывают товар: штрафы там просто зверские, сэкономленные монеты вообще не стоят того, чтобы попасться на случайной проверки.

Я кивнул, отметив про себя, что он решил поделиться подробностями.

И всё же то, что с меня взяли деньги просто за въезд, меня раздражало. И не «по касательной», это была настоящая эмоция.

Впрочем, всё оказалось не так плохо, как я ожидал: налогообложение здесь, похоже, куда мягче, чем во многих исторических примерах моего прежнего мира...

— К слову, — добавил он с улыбкой, — я им ещё сверху подкинул, пока ты пялился на тех, кто мой товар щупал.

— Но ты же сказал, ничего незаконного не везёшь? — искренне чуть удивился я.

— И не везу. Но у них сегодня тихий день, а скучающий стражник легко развлечётся, устроив тебе основательную трёпку нервов. Могли бы и нас обоих обыскать, — вздохнул он. — И это ещё не самое худшее. Если хочешь торговать и ты не урождённый горожанин, приходится вести и хранить гроссбух. На выезде её проверяют, и ты платишь налог с прибыли.

Я забираю слова назад: это прямо то, что я исследовал для своей докторской диссертации.

— Я понял идею, — сказал я, на секунду задумавшись и в который раз приходя к той же мысли. — Налоги это... — воровство, — ...зло.

— Ну не самая ли это верная мысль за весь день, — хмыкнул он. — Но если и правда удумал странствовать, привыкай держать при себе немного лишних монет, чтобы стража тебе не докучала.

— Принял к сведению, — равнодушно отозвался я и переключил внимание на окрестности, просто оценивая то, что видел.

Внутри город раскрывался спокойным порядком. Улицы были вымощены чистым, но неровным камнем, края которого смягчились от времени и непогоды. По обеим сторонам дороги тянулись белые и бурые дома из бутовой и тесаной кладки. По форме они были схожи, но отличались в деталях: резные ставни, подвесные колокольчики, оконные ящики, переполненные лавандой или чабрецом. В воздухе вокруг легко смешивались запахи струганого дерева, свежего хлеба и кузнечного дыма.

Квартал у ворот был не слишком людным. Здесь жили ремесленники: сапожники, ткачи, бондари, кузнецы. Каждый дом служил одновременно ещё мастерской; из их распахнутых дверей виднелись отблески горнов и незаконченные изделия. У дороги теснились трактиры, открытые с раннего утра для путников и возчиков, ищущих крова и эля.