Я открыл глаза – и вновь обнаружил себя на коленях в крошечном садике у дома Мутига, перед яблоней. Было раннее утро, солнце ещё не взошло. Но мои демонические глаза прекрасно видели в сумерках.

Осторожно, чтобы от волнения не повредить бумагу и заодно удержать себя в руках, я неторопливо развернул страницы.

Я жадно впитывал глазами строки, выведенные на пергаменте гримуара.

Сначала мне показалось это на редкость странным: краткое, почти поэтическое описание, где манипуляции с маной назывались «холодными» или «тёплыми», «липкими» или «шероховатыми». Но главное, я ощутил, что на этот текст наложено какое‑то зачарование.

Осторожно я провёл через него немного собственной маны, не придавая ей формы.

Сначала ничего не происходило. Но когда, сбившись с толку, я принялся перечитывать описание, я почувствовал это: мана в самих страницах едва заметно скручивалась, преобразовывалась – в зависимости от того, какой эпитет я читал.

Я был очень и очень поражён. Я был демоном, мои чувства притуплены, и всё же это был неподдельный восторг.

Гримуар был зачарован так, чтобы ученик мог буквально ощутить требуемые преобразования маны! Вот почему гримуары источают ману!

Ниже на странице шла схема – сложная фигура из странных геометрических форм. Моя мана всё ещё проходила через книгу, и круг посылал мне тонкий намёк, где‑то на краешке сознания...

Намёк на плетение.

Опьянев от радости, я переворачивал страницу за страницей – и не успел я оглянуться, как дочитал гримуар до конца.

Внутри меня тянуло: мне хотелось немедленно сотворить заклинание. Но, уловив это чувство, я остановил себя. Я напомнил себе, что поспешишь – людей насмешишь.

Вместо этого я принудил себя разобрать содержание гримуара. Первые четыре страницы заключают в себе лирическое, зачарованное описание и магические круги. Остальное же представлено куда более странным текстом, полный незнакомых мне терминов и оборотов: вероятно, разъяснения заклинания для учёных магов.

Само заклинание включало 7 видов преобразований маны, 10 узоров плетения и состояло из 2 шаблонов.

По сравнению с моим проклятием, вещь простецкая.

Я задействовал ману, осторожно, чтобы не сорвать моё сокрытие, и стал понемногу, по частям, складывать заклинание.

Пока наконец...

— Заклинание рассеивания пыли, — проговорил я, хотя в этом не было нужды.

Тотчас от меня во все стороны, в радиусе метра, разошлась невидимая волна маны. Я почувствовал, как она берёт под контроль каждую пылинку вокруг и превращает её в чистую энергию.

Это...

Как же восхитительно! Какая удивительная вещь! Я, разумеется, знал, что магия позволяет превращать энергию – свою ману – в материю, вроде камня или воды, но здесь было заклинание, которое делало ровно наоборот!

Я видел, что работает оно только с пылью – и это не случайно. Первый шаблон был целиком посвящён тому, чтобы связать и опознать пыль; второй – чтобы преобразовать пыль (и я инстинктивно понимал, что лишь только пыль) в ману. Но я уловил главное – возможность! Совершенно новые плетения, до которых я сам прежде не догадывался!

— Ах... — рассеянно отметил я, что улыбаюсь.

Это немного остудило мой пыл. Впрочем, демоны тоже умеют заводиться из‑за магии.

Пожалуй, нет ничего странного в том, что это меня так увлекает.

А теперь пора почитать техническую часть. Мне не терпелось узнать правильную терминологию...

— Ты и вправду любишь магию, да?

Я застыл. Сработал инстинкт «бей или беги»: я резко обернулся и увидел... священника.

Его мана была подавлена, потому я и не почувствовал, как он подошёл. Как он приглушил шаги и запах – не знаю, да и приглушал ли вообще. Возможно, я был так поглощён, что просто не заметил его приближения.

Осознав, кто передо мной, я заставил себя расслабиться. Демонические инстинкты и впрямь звериные: признаю, окажись он хоть чуть ближе, я мог бы броситься на него прежде, чем успел бы остановиться.

— Это моя страсть, — тихо признал я. Я ощущал настороженность, но не страх.

В конце концов, ничто пока явно не угрожало моей жизни, пусть ум и подсказывал, что его появление должно бы тревожить... но демоны не умеют тревожиться.

Передо мной стоял старый священник, спина у него была чуть согнута временем, но в самом его присутствии веяло теплом и устойчивой мягкой твёрдостью. Его роба была простая, у манжет ткань была истёрта; от него едва тянуло ладаном и старым пергаментом. На груди у него висел серебряный медальон Богини – потускневший от лет, но аккуратно ухоженный.

Лицо у него было изображено не только годами, но и мелкой улыбкой, что на нём держалась. Мягкая белая борода обрамляла его подбородок, а его бледные, затуманенные глаза всё ещё сохраняли тонкий свет. Он улыбался без помпы и позы, по‑домашнему, приветливо.

Выражение на лице у него казалось достаточно искренним – только вот зачем, я не сразу понял.