Глаза, пронзительно-серые, обычно рассеянные и чуть потерянные, сейчас были у него сфокусированы, полны тихой ярости и растерянности. Приятное, хоть и робкое на вид лицо исказила гримаса напряжения и недоумения. Каштановые, слегка взъерошенные волосы, которые он ежедневно тщетно пытался пригладить – и которые всё равно не желали лежать ровно, – по-прежнему обрамляли его лицо.

В чертах у Тойфлиша было всё как всегда. Иным стало то, как он держался. Исчез безобидный вид потерянного учёного, который, кажется, способен выйти на улицу, забыв надеть сапоги. Нет, передо мной сейчас стоял человек, готовый выйти за пределы своих возможностей.

У него был взгляд одержимого, человека, который готов действовать. Этот образ складывался из бесчисленных мелочей: от языка тела до выражения лица и интонации.

Это понимание тоже пришло ко мне мгновенно: времени на размышления у меня не было. Лишь ассоциации аккуратно смыкались в голове, даже не оформляясь в слова.

Была и ещё одна истина, никогда меня не покидавшая. Каждый конструкт из Стражей являлся тяжёлым противником. Преодолимый, но требующий осторожности и полной отдачи: любое их атакующее заклинание могло меня убить или искалечить, любое защитное – блокировать мои атаки, а воины были способны выдерживать мой натиск и какое-то время продавливать мою защиту.

Нутром я чуял: с пятерыми я, пожалуй, справлюсь, если грамотно использую местность. Против десятка продержусь какое-то время, если в мои цели входит только выстоять, не считаясь с затратами маны.

Двадцать – да ещё под началом Тойфлиша – уничтожат меня, вздумай я сразиться с ними здесь, в этой клетке.

Следовательно, верный курс был лишь один: первый, обезглавливающий удар.

— Не даю совершить ошибку, — сказал я, отпуская его посох и опуская руку. — Это сердце слишком важно.

Я увидел это: во взгляде мелькнуло чувство предательства и вспыхнула ярость. Я знал: действовать нужно сейчас; когда он решится, будет поздно.

— Ал, ты... — он посмотрел на меня, его взгляд скользнул к сердцу за моей спиной; на лице Тойфлиша мелькнуло отвращение, и он снова уставился на меня. — Это всё, что ты видишь? Способ продвинуть твои «исследования»? — он выплюнул эти слова, как яд. — Ты видел, что эта тварь натворила! И что ещё может натворить! Эту мерзость надо выжечь огнём, а землю засыпать солью! — он дико взмахнул руками, а я покачал головой.

— Убийство не воскресит мёртвых, — спокойно сказал я. — И прежде всего нам нужно понять, способна ли она вообще снова так распространяться.

Я знал, что сейчас следовало смягчить тон, изобразить заботу, зайти со стороны эмоций, чтобы усилить эффект слов.

Я этого не сделал.

— Тойфлиш, знание – это знание. Грехи, совершённые ради его получения, могут быть непростительны, но сжигать результаты всем назло, никому не принесёт пользы, — ровным голосом пояснил я.

Он рассмеялся, резко, с истеричными нотками.

— ...хе-хе, знания? Эти знания нужно уничтожить, Альберт; в этом и суть. Это... всё это, — он широко обвёл руками пространство, — не должно больше случиться никогда! — он сделал короткий, резкий вдох. — Ал, есть вещи, о которых лучше не знать. Особенно если они порождают такие ужасы, как здесь! Ты... ты должен понимать, ты ведь тоже был человеком, да? Отойди. Пожалуйста.

Это не была просьба: ни по тону, ни по тому, как за его спиной сместились Стражи. И всё же на миг в голосе прозвенела мольба.

— Я останавливаю тебя именно потому, что когда-то был человеком, — поправил я, стоя твёрдо, не меняя ни тона, ни выражения лица, хотя инстинкты вопили об обратном. — Потому что, в конечном счёте, твои действия бессмысленны.

Я хотел зайти с позиции разума. Объяснить, как зверства, когда-то творившиеся в лагерях моего же народа, стали причиной беспрецедентного скачка медицины; как технология, созданная, чтобы ударить по стране за океаном, в итоге позволила выйти в космос и ступить человеку на Луну. О таком я много думал, когда был человеком, и, в конце концов, пусть не всякая цель оправдывает средства, но если жертвы уже принесены и результаты лежат у тебя на ладони, отвергать их лишь потому, что путь к ним оказался бесчеловечен, несусветная глупость. Это не чтит тех, кто страдал; это всё равно что плюнуть на их могилы. Я хотел этим поделиться, объяснить.

Но нутром я знал: он не услышит. Его нельзя урезонить, ведь в это состояние он пришёл не путём рассуждений.

Поэтому я заговорил снова, тем же ровным, неубедительным, бесстрастным голосом. Прямо как и всегда.

— Тойфлиш, ты прав: мои исследования – зеркальное отражение работ Бармхерцига, — сказал я, глядя ему в глаза. — Мы движемся в противоположных направлениях, но его решение явно перекинуло мост с другой стороны.

Человек, ставший монстром... для демона, стремящегося стать человеком, разве найдётся лучший объект для изучения?

— Это может сэкономить мне столетия труда, и это правда. Я не хочу, чтобы сердце уничтожили именно по этой причине. Однако... — я отшвырнул свой посох в сторону.

Он с грохотом покатился по полу под потрясённым взглядом Тойфлиша, который тут же снова уставился на меня. На миг его лицо отразило сложную гамму чувств.