— Греховно возлежать с другим мужчиной, — сказал он, видимо, просто чтобы что‑нибудь сказать.

Я усмехнулся.

— Мечник, авантюрист да проповедник в придачу? Ну прямо кладезь талантов.

Он не ответил, лишь слегка пожал плечами. Я на миг замолк и свирепо зыркнул на парня.

— Ещё раз дёрнешься, пока я работаю, уши надеру, — предупредил я его.

Он благоразумно промолчал.

Так прошла минута.

— Готово, — сказал я, наконец оставив Альберта в покое, поднялся к огню и размялся.

— Ещё раз спасибо, — тихо отозвался он, осторожно пробуя двигать руку, но не слишком активно. Движения у него отточенные. — Можете ложиться спать, первым покараулю я, — просто предложил он.

Я упёр в него взгляд. Он попытался выдержать его.

— Спать ляжешь ты, — сказал я без обиняков. — Всё равно вот-вот вырубишься. Что бы ты там ни провернул, из тебя это все соки выжило.

Парень помедлил, но кивнул.

— Вы правы, — признал он с явным раздражением. Хотя вроде не на меня конкретно сердился.

У Альберта были какие‑то свои заморочки.

— Вот и спи. Сегодня ты моего сына спас и прикончил монстра, который даже маленький отрядик авантюристов запросто бы положил. Ты заслужил нормальный отдых.

Он, кажется, задумался. Если я что и понял об Альберте за время с ним, так это то, что эмоциональная глубина у него – как у каменной стены; или, может, он просто мастерски всё прячет. Зато упрям и прямолинеен как горный баран.

Наконец, на сей раз победил здравый смысл, и он кивнул.

— Разбудите меня на второй караул, — сказал он. И это были ни просьба, ни приказ – просто констатация. Странная у него была, конечно, манера говорить.

— Без проблем, парень, — отозвался я, соврав так же легко, как дышу. Со Шнеллем у меня практики хватает.

Мой сын уже крепко спал у костра, и будить его смысла не было. До темноты в деревню нам всё равно не дойти. К счастью, по всему лесу у нас устроены сторожки и секреты, как раз для таких случаев. Целые поколения охотников в наших местах держат подобные укрытия.

Это место было мне знакомо, да и тихо тут было в целом. К тому же здесь были кое‑какие удобства – припасы и свежая вода. Вот почему Шнелль так быстро отрубился: огонь его убаюкивает, а живот у него полный после всей этой кутерьмы.

Я некоторое время просто смотрел в огонь, не обращая внимания на то, как Альберт укладывается спать, лежа спиной к дереву.

Спустя какое-то время, я мог поклясться, как ощутил в воздухе что‑то странное – но почти сразу это ощущение прошло. Я посидел настороже минутку‑другую, но время шло, и пришлось признать, что у меня просто нервишки шалят.

Потом к тихому сопению Шнелля прибавился ещё один звук.

Шёпот. Спящий дворянин бормотал на незнакомом мне языке. Словно разные имена перешёптывал. Он явно спал, хотя даже этот дурацкий капюшон не снял. То ли подружку звал, то ли родителей, то ли ещё кого.

Я решил не заморачиваться. Что бы это ни было, какие бы секреты у этого Альберта ни водились – мне было плевать на них сегодня.

А вот завтра, пожалуй, меня они будет чуть-чуть волновать, когда мы напьёмся. Ну, поживём – увидим.

Глава 3

«Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?»

Послание Коринфянам глава 3 стих 16.

Молитва помогает собраться, войти в нужное состояние и вывести наружу верные чувства.

Так было и со мной, пока я был человеком.

Для нынешнего меня молитва куда более пустой обряд. Я мог повторять слова; благодаря моему проклятию мог даже вспоминать молитвы на латыни – я всегда любил, как они звучат, почти как заклинания, но в прошлой жизни так и не сумел их выучить, – однако сами по себе слова были пусты.

Чтобы говорить с Богом, молитва должна исходить из сердца. Он и так услышит тебя, разумеется, но молятся не затем, чтобы Он услышал поклонение. Бог превыше подобных жестов; молитва всегда совершается ради молящегося. Если она не помогает душе, то это жест без смысла.

— ...Sancte Michaël Archangele, defende nos in proelio, contra nequitiam et insidias diaboli esto praesidium...

Слова слетали с моих уст тихо, почти шёпотом, и я не знал, сколько раз уже повторил «Oratio ad Sanctum Michaelem», молитву о защите от козней дьявола.

Она помогала тем, что, думая о словах и их произношении, я ни о чём больше не думал. Моё сознание остро сосредотачивалось на отдельных словах и оборотах, и это напоминало мне латинский, который я изучал в школе и университете.

Для нынешнего меня молитва была не религиозным опытом, а медитацией.

Медленно, очень медленно, мир вокруг отступал. Мои глаза были закрыты, и вскоре я слышал только свой голос.

Моё сердце отбивало ритм.

Тук-тук, тук-тук.

Моё дыхание стало ровным, размеренным; воздух я вбирал между отдельными строками.

Тук-тук, тук-тук.

Магия была повсюду вокруг меня.

Никогда прежде я не ощущал её так ясно, как в глубине молитвы.