Сквозь тусклый, прозрачный, похожий на стекло барьер я различал то, что когда-то, должно быть, составляло внешнюю оборону Ирема.

Укрепления города поднимались каскадом оборонительных ярусов – это были не отдельные стены, а единая, цельная структура, ступенями уходящая вверх, словно гора. По замыслу они напоминали Феодосиевы стены Константинополя, только исполненные с размахом, превосходившим даже те легендарные укрепления. Нижний ярус начинался с парапета, нарочно оставленного низким – метра три в высоту, – чтобы защитникам ничто не мешало вести огонь по простреливаемой полосе перед ним. За ним шёл второй оборонительный уровень, возвышавшийся на восемь-двенадцать метров над отделявшей их террасой; его гладь через равные промежутки прорезали выступающие башни.

Над всем этим возвышалась главная стена – массивный каменный вал, поднимавшийся от основания более чем на двадцать метров; его толщина чувствовалась даже отсюда. Башни здесь были ещё выше, некоторые уходили так высоко во мрак пещеры, что оценить их высоту сквозь барьер и с такого расстояния было безнадёжным делом. Каждый оборонительный ярус стоял на своей приподнятой террасе; вся система была вписана в восходящие уступы, превращавшие подступы к городу в смертельный лабиринт для любого нападающего. Хотя, в общем-то, как ведутся войны в этом мире, я знал не так уж много – в мои познания о данной теме входило разве что то, что когда-то, ещё в Германии, я изучал из чистого любопытства; но, судя по городам, виденным мною в этой жизни, оборона Ирема была исключительной.

Тем не менее, странными мне показались сами бойницы. Их пропорции менялись от участка к участку. Некоторые секции явно были рассчитаны на защитников человеческого роста – с обычными промежутками между зубцами и бойницами, в которых мог стоять человек, пуская стрелы или, скажем, творя заклинания. Но другие участки были совсем иных размеров, словно предназначенные для боевых машин – вроде римских скорпионов или баллист, – хотя никаких механизмов здесь мной не наблюдалось. Закономерность не бросалась в глаза, но что-то в расположении и высоте определённых оборонительных позиций подсказывало, что я упускаю нечто важное; именно поэтому эти стены и не давали мне покоя. Я не мог толком сформулировать, что именно меня в них беспокоило.

Даже притом что моё чувство маны не могло проникнуть сквозь барьер, я видел искажения в тех местах, где к каменной кладке по-прежнему цеплялись древние защитные чары. Стены будто вибрировали в едва уловимом резонансе. Для зачарований это был дурной знак: он означал, что они дают сбой, причём катастрофический. Чары создавали в воздухе едва заметную рябь, словно марево от жара кузнечных горнов.

Многие из этих защитных плетений за тысячелетия явно разрушились. Там, где структуры заклятий распались, из самого камня сочилась сырая мана, вспыхивая бледными, полупрозрачными огнями, мерцавшими без тепла и материи. Эти призрачные огни плясали по поверхности стен, особенно густо в местах, где когда-то были самые мощные якоря этих самых чар. Казалось, сами стены истекают бледным светом; и всё же этот свет нарушал законы физики, не создавая освещения. Он не отражался ни от стен пещеры, ни от частиц пыли в воздухе – если не смотреть прямо на него, никакого сияния не было.

И всё же, сколь ни завораживала архитектура, больше всего бросалось в глаза, хотя даже тревожило, совсем иное.

А именно – исполинские окаменевшие корни.

Они выглядели древними, обращёнными в камень временем – или каким-то иным процессом, – но располагались противоестественно. Несколько громадных корней пронзали то, что, как несложно было догадаться, являлось узловыми точками оборонительных чар, – основания башен, где магическая инфраструктура была глубже всего вплетена в камень. Один особенно толстый корень проломил, по моим предположениям, главный узел схождения защитных плетений; бледные огни вокруг пролома пылали ярче, словно рана до сих пор истекала гноем сквозь века. Другие корни взбирались на стены или обвивали башни, их каменные щупальца охватывали укрепления, как пальцы костлявой руки титана.

За укреплениями пещера резко расширялась, хотя мутная толща барьера мешала разглядеть детали. Сквозь неё проступали мерцающие очертания огромного города, строения которого, казалось, бросали вызов здравому смыслу своими масштабами. Некоторые башни и шпили, похоже, доставали до самого свода пещеры, их верхушки терялись в тени и дальнем расстоянии, даже когда я специально направлял на них магический свет. Искажения барьера превращали город в мираж: его контуры дрожали и колыхались, словно я смотрел на него сквозь толщу воды или древнее, помутневшее стекло.

Зрелище одновременно величественное и глубоко тревожное.

Жаль только, что моё чувство маны не могло проникнуть сквозь такой барьер: помимо того, что я видел глазами, я не мог выудить ни крупицы сведений о том, что ждёт нас впереди.

Я услышал шаги и обернулся к некроманту, который приближался ко мне с задумчивым видом.