— Только не говори, что тебя заботит деликатность. Уверяю, мне на неё наплевать, — я сделал вдох; не потому, что это помогало справиться с раздражением или моим отвратительным состоянием, а чтобы выиграть секунду и собраться с мыслями. — Правда, впрочем, прозвучит нелепо. Это история, в которой вообще мало логики.

Это было честное предупреждение. К этому моменту я уже понимал: даже если я ничего не расскажу, Тойфлиш, скорее всего, оставит меня в покое.

Но и причин молчать у меня не было. Он знал главный секрет, который я хотел сохранить; мою демоническую природу. Что же до моего происхождения, прошлой жизни, странного положения и моих целей… я никогда не собирался делать из этого тайны. Я просто не распространялся об этом, потому что знал: всё это взаимосвязано, и в это трудно поверить.

До сегодняшнего дня говорить об этом было бессмысленно. Но я знал, что Тойфлиш выслушает и, возможно, даже поверит части сказанного.

— Вот уж честно, Альберт, в тебе и так не особо много логики, — тихо усмехнулся он, и его взгляд потеплел. — Если ты готов поделиться, я тебя выслушаю.

Его благодарность меня раздражала. Я знал, что он, вероятно, чувствовал именно оное – чувство долга, подпитываемое благодарностью. Одна из тех эмоций, тех мотивов, которых был лишён нынешний я.

Из-за этого было сложнее смотреть на вещи его глазами. Я всё ещё мог, в качестве интеллектуального упражнения, но это давалось мне с трудом.

И это раздражало меня ещё сильнее. Я ненавидел это в людях, потому что каждый раз мне приходилось сталкиваться с собственными изъянами, и это делало меня уязвимее.

— Я хочу, чтобы ты помнил об одной вещи на протяжении всей моей истории. Простой принцип, о котором не следует забывать, имея дело со мной, — предупредил я, встретившись с ним взглядом. Моё лицо ничего не выражало, я не старался придать ему какое-то выражение, просто не позволял себе эмоций. — Несмотря на моё происхождение и то, что ты сейчас услышишь, я всё ещё демон. Я не вижу мир так, как ты. Я не чувствую так, как ты. Мой разум устроен принципиально иначе, — я сделал паузу, убеждаясь, что он услышал и понял каждое слово. — Тойфлиш, я понимаю людей, и ты узнаешь почему, даже если в итоге не поверишь. Но это не значит, что человек способен понять меня. Попридержи своё сопереживание при себе. Оно мне не нужно, да я и не способен его оценить.

Некромант не ответил, лишь медленно кивнул. Выражение его лица было одновременно и тревожным, и задумчивым.

Хорошо. Я не уверен, что это надолго, но пока... хорошо.

— Правда в том, что я помню свою прошлую жизнь. В той жизни я был человеком…

И я немного рассказал ему о Земле. О том, кем я был, какую жизнь прожил, каким был мой мир – настолько кратко, насколько мог.

Потом я объяснил, как умер. Рассказал о незамысловатости этого события. О том, как я запомнил ту удивительную, сбивающую с толку агонию, когда сознание уже угасло, но боль никуда не делась, пока отмирает мозг. Как в худшем из кошмаров, где ещё функционирует лишь самая примитивная часть тебя и та медленно умирает, но агония… о, агония никуда не девается.

А затем я рассказал, как снова начал жить – уже демоном. Поведал, какой борьбой обернулось первое десятилетие моего нового существования: как я учил языки и постигал магию.

Я рассказал ему о своей одержимости и своей страсти.

Я рассказал ему о демоне по имени Альберт.

***

Слова у меня закончились лишь глубокой ночью.

Я был уверен, что упустил многое, множество деталей, но ничего больше не приходило мне на ум, если думать в ключе «чем я не похож на других демонов».

Сначала Тойфлиш, казалось, не был уверен, можно ли ему задавать вопросы или обсуждать услышанное. Но в конце концов и эти плотины прорвало.

— …Странности твоей прошлой жизни – это отдельный разговор, я вообще ничего не понял, — признался он после долгой паузы, во время которой я, отвечая на его предыдущий вопрос, описывал ему бессмысленный политический ландшафт современной Германии. — Но я давно хотел спросить: почему ты выбрал такую жизнь? — он махнул рукой в сторону террасы.

Я на миг растерялся, обдумывая с десяток версий того, что он имел в виду.

Растерянность вспыхнула во мне убийственной яростью, которую я привычным усилием воли проигнорировал.

— Поясни, — попросил я.

— В дороге. В одиночку, — он встретил мой взгляд. — Я понимаю, тебе было бы нелегко вписаться в какое-нибудь королевство или государство, но… наверное, это было бы возможно? Учитывая продолжительность твоей жизни.

Сочувствие, которое я увидел на его лице, раздражало. Сопереживание.

Мне вновь понадобилось больше времени, чем следовало, чтобы провернуть этот мысленный трюк – представить, о чём он думает и что чувствует.

Как же. Я. Это. Ненавижу.

— Моё уединение меня не тяготит, — совершенно честно сказал я.

Я постучал себя пальцем по виску.