— Когда они с ним сошлись, василиск был ранен, дезориентирован и ослаблен, — тихо ответил Тойфлиш. Я почувствовал, как дрогнули его пальцы, прижатые к моей груди. — Мне почти не пришлось руководить добиванием.

Страшная всё-таки вещь, если вдуматься. Некромантия, големантия для бедных… Проведя столько времени с Тойфлишем, я понял, сколь ошибочна такая трактовка.

Воскресить небольшую армию мертвецов действительно проще, чем создать столько же големов. И да, создать одного шедеврального голема легче, чем столь же совершенную нежить.

Но ни то, ни другое не является невозможным, а маги – народ гордый. Некромант, за которым стояли поколения предков… было неизбежно, что и они начнут гнаться за качеством. Целая армия шедевров от разных мастеров, каждый из которых оттачивал свой аспект ремесла, и всё это совершенствовалось бесчисленными поколениями… жуткая перспектива для любого врага.

— Альберт...

Я открыл глаза. Тойфлиш, похоже, закончил меня лечить и теперь сидел на коленях рядом, глядя вниз, в каменный пол.

— Если бы не я… ты бы легко одолел василиска, верно?

Я слегка повернул голову, чтобы лучше разглядеть юношу.

Но перед глазами у меня всё плыло, и я не мог толком различить ни выражение его лица, ни позу.

— Да, — ответил я, не видя смысла отрицать. Я знал, что он видел мою ману и, вероятно, оценил мои физические возможности.

Это меня не тревожило, по крайней мере, не слишком. Раз я жив, значит, он ещё не понял моей истинной природы. С его точки зрения, логичнее было бы предположить во мне воина с богатым прошлым.

— Тогда почему ты согласился на мою просьбу пойти с тобой? — спросил он, кажется, глядя мне в лицо.

Для меня он был расплывчатым пятном, у которого было как минимум три пары глаз.

Я на миг задумался. Укоренившаяся привычка говорить правду вынуждала меня колебаться. Да и вопрос был непростым: даже будучи демоном, я не был существом, живущим одной лишь логикой. Некоторые решения рождаются из эмоций, обстоятельств и таких глубоких ассоциаций, что я не мог сознательно объяснить, почему поступаю так, а не иначе.

— Ты был готов умереть ради этого, — наконец сказал я, выудив то, что казалось мне главным мотивом в тот момент. — Я предупреждал тебя столько раз, сколько мог, но в конечном счёте у меня нет права лишать тебя выбора.

Обычно я бы на этом остановился. Но сейчас мои мысли были как в тумане и расплывчаты, и я озвучивал их, одновременно пытаясь разобраться в них сам.

— Ограничивать выбор ребёнка допустимо, потому что мы считаем детей незрелыми и не способными решать за себя. Кто-то припишет это любви и заботе, но дело не в этом. Родитель не перестаёт любить ребёнка, когда тот вырастает. Любовь здесь ни при чём, — рассуждал я, пока мир вокруг меня слегка уплывал, а я гнался за ускользающей мыслью. — Смысл тут в том, что ребёнок ещё не способен принимать взвешенные решения, и любовь заставляет родителя уберечь его от ошибки с серьёзными последствиями. Всё меняется, когда ребёнок становится взрослым. Тогда жажда свободы и возможность делать выбор становятся для него столь же важны, а то и важнее, чем собственная безопасность.

Я замолчал, понимая, что несу какую-то тираду, но чувствуя, что если не закончу мысль, то упущу её. Мне самому был нужен этот ответ.

— Ты взрослый, и ты мне ровня, — заключил я, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице, но чувствуя, как глаза соскальзывают в сторону. — А значит, даже если я не хочу твоей смерти, я обязан уважать твой выбор. Я должен верить, что ты способен оценить риски и сам решить, чего стоит твоя жизнь. Я не знал, почему для тебя было так важно пойти сюда, но я не мог отнять у тебя этот выбор.

Тойфлиш издал странный звук, который я не смог сразу опознать. Инстинкт подсказал мне, что это нечто среднее между растерянностью и усмешкой – не смех и не хрип, а какой-то сдавленный, будто влажный звук.

— Тогда почему ты был готов пожертвовать своей жизнью ради моего спасения? — спросил он всё тем же неразборчивым тоном.

Я ощутил злость на собственное бессилие: на отказывающее зрение и затуманенный разум. Я хотел понять, хотел увидеть его – но не мог.

Не знать, какого ответа он ждёт, было странно и неловко. И эта неловкость злила меня ещё больше.

Но мне и не нужно было понимать, что он хочет услышать. Мне нужно было говорить правду.

— У меня не было времени думать, — признался я, пытаясь вспомнить свои мысли в тот миг, когда я вскинул щит. — Наверное, потому что позволить тебе умереть было бы неправильно.

Вот и всё. Не то чтобы страха смерти тогда не было. Просто я решал одну задачу за раз. Надо защитить его от камней, иначе он умрёт. Надо заслонить его от луча окаменения, иначе он умрёт. Надо отвлечь змея, иначе он умрёт.

Риск для моей жизни был всегда, но выбор передо мной стоял простой: отступить, не пытаться его спасти – было бы морально неправильно. Тогда я об этом не думал, но разум – раб привычки.

Позволить ему умереть – неправильно. Это всё, что я знал, а остальные мои действия строились вокруг этого знания.