— Ach, и ты правда ведаешь, маленькая питомица, — заговорил он с насмешкой, — будто не смогла бы вынести ничего из того, что еще я могу захотеть с тобой сделать? Ты уже приняла меня целиком в свое маленькое горлышко и в свое маленькое лоно. Ты уже дала мне позволение связать тебя и пронзить твои глубины моим когтем. Неужто ты не вынесла бы небольшого наказания, когда досадишь мне? Неужто не смогла бы носить хорошенькую маленькую крагу на своей маленькой шее? Неужто не смогла бы отсосать мне пред моими сородичами, выставляя напоказ свое глубокое маленькое горло? Неужто не смогла бы… — он сделал шаг ближе, и в его глазах вспыхнул презрительный, порочный огонь, — …принять меня в то единственное место внутри тебя, которое я еще не забрал? В то место, где я всё еще чую того мужчину?
О, проклятье. Джон ведь не мог сказать всё это, просто не мог, а в животе Розы не мог вспыхивать этот жадный жар, и ее дыхание не могло становиться еще более коротким, судорожным, отчаянным. Небольшое наказание. Хорошенькая маленькая крага. Отсосать пред сородичами. Принять в то единственное место, где я всё еще чую того мужчину…
Сердце Розы колотилось как безумное, а взгляд замер, прикованный к его лицу, к этой горькой, глумливой ярости в сверкающих глазах. Он бросал ей вызов, провоцировал её, возможно, все еще насмехался. Он был жестким орком, холодным орком, эгоистичным, жестоким — он лгал ей про эту проклятую связь, а теперь выяснилось, что и у его якобы цивилизованных и интеллектуальных братьев Ка-эш тоже есть тайный притон разврата. И он явственно хотел наказать её, метить её, выставлять напоказ и…
Во рту у Розы пересохло, кадык судорожно дернулся, и — будь проклят этот законченный мерзавец — он всё видел, он всё знал. Он подходил ближе, его горячий, сладкий аромат густо разливался в воздухе, а голод на его лице был настолько сильным, настолько хищным, настолько захватывающе невыносимым…
— Не играй со мной, маленькая питомица, — промурлыкал он. — Этим вечером ты не желаешь ничего сильнее, чем чтобы я унес тебя на свою кровать, наказал тебя, как ты того заслуживаешь, а затем овладел твоим хорошеньким, покрасневшим задиком. Ach?
Судорожный вдох, вырвавшийся у Розы в ответ, был громким, рваным и шокирующим даже для ее собственных ушей, а в ответ этот самодовольный осёл лишь расхохотался — веселость вспыхнула в его глазах коротко, но искренне.
— Ach, моя маленькая питомица столь же развращена, как и её орк, — прошипел он с прохладным удовлетворением. — Ты просто не любишь признавать подобные вещи, Ach? Ты желаешь, чтобы я был тем, кто повелевает тобой и пугает тебя, и тогда это вроде как и не твоя правда?
И проклятье ему, потому что Роза не смогла наскрести ни единого слова, чтобы опровергнуть это — проницательный бастард. И когда он запрокинул ее лицо еще выше, а его когти заскользили по ее шее, это было похоже на то, как он играет на ней, соблазняет ее, уводит в сторону от всего, на чем она должна была сосредоточиться. Она была здесь не для того, чтобы учить его язык, или помогать ему в библиотеке, или исполнять его развратные, дерзкие требования. Она была здесь, чтобы искать зверства. Она должна была помочь развязать войну. Она была шпионкой…
И все же Роза сглотнула. Сделала вдох. И встретила эти опасные, сверкающие глаза с безрассудным, неконтролируемым, отчаянным голодом…
— Очень хорошо, мой лорд, — прошептала она. — Пожалуйста… повелевай мной.
Глава 23
Слова Розы стали предательством. Ещё одним предательством в бесконечной череде тех, что одно за другим вытягивал из неё этот проклятый коварный орк-развратник.
Но она не взяла слова назад. Не отвела взгляда. Джон тоже не отводил глаз: смотрел на неё мрачно и пристально, нависал над ней огромный и грозный, а его чёрный язык медленно скользнул по губам…
Но тут он резко отвернул голову, зажмурился, и Роза увидела, как напряжение сковало его плечи и лицо. Он отстранял её, словно говоря, что, возможно, всё-таки не станет делать ничего подобного, — и Розу охватило иррациональное, необъяснимо сильное разочарование.
— Что? — задыхаясь, выдохнула она и потянулась к нему рукой, лаская твёрдую грудь сквозь тунику. — Почему нет, мой господин?
Джон поморщился. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась под её ладонью.
— Я, — проговорил он, переводя дыхание, — орк. И всё ещё могу… — он глубоко вдохнул. — Чувствовать твой страх.
Его взгляд метнулся к расположенной рядом комнате утех, откуда доносились характерные шлепки и резкий, сдавленный крик. Где-то в черепе Розы всё ещё метался шок, но ещё сильнее разгорался голод, всё настойчивее требуя утоления. Джон хотел наказать её, хотел взять её…
И это было безумием, безрассудным самоубийством, но вместо того чтобы умолять, спорить или хотя бы попытаться переубедить его, Роза — сама не зная как — показала ему язык. А потом, для верности, ткнула пальцем в грудь.
— Потому что ты, ты, отвратительный негодник, опять меня не предупредил, — резко бросила она; голос её слегка дрожал. — Даже не подумал сказать: «Кстати, глупая питомица, у нас, Ка-эш, любят погрубее, и здесь ты можешь увидеть кое-что такое, от чего волосы встанут дыбом». Но нет! Ты показываешь мне только лекарей, учёных и библиотеки, потому что, как всегда, ты расчётливый манипулятор и мерзавец, который хочет казаться совершенно безобидным, рассудительным и просвещённым, хотя на самом деле ты не такой!
И вот оно — слабое, но несомненное пламя гнева в его прищуренных глазах, прогонявшее нечто похожее на облегчение.