Я беру хлеб из его обнажённых пальцев и опускаюсь на солому, подтыкая рубашку под бёдра, прежде чем оторвать кусок. Это рожь, с небольшим количеством тмина, запечённым в корочку, и первый глоток на вкус настолько сильнее, чем я помню, что я замираю на полпути к жеванию. Даже соль задерживается на языке.
Я смотрю на него мгновение, не зная, что сказать. Я ожидала какого-то ужасного обязательства, возможно, пожизненного служения, а вместо этого он просит меня проводить с ним больше времени.
— Что ж, надеюсь, — говорю я. — Вряд ли ты пошёл на все эти хлопоты только чтобы избавиться от меня.
— Определённо нет, — говорит он, приседая рядом со мной и мягко заправляя свободную прядь волос мне за ухо, его большой палец задерживается у моего виска. — Но ты, кажется, не слишком обеспокоена источником своего воскрешения.
Я опускаю хлеб на колени. Он прав, конечно. Я провела всю жизнь, пытаясь сохранить людям жизнь, ухаживая за их ранами и сидя рядом с ними, когда больше ничего не могла сделать, а теперь вот я дышу, потому что человек сгорел ради этого.
Я тру большим пальцем по почерневшему кончику указательного, ища какой-нибудь след ужаса, который должна бы чувствовать, но нет ничего похожего на сожаление. Если уж на то пошло, я скорее довольна, что Билли Мерсер наконец умудрился сделать что-то стоящее со своим жалким существованием.
— Почему я должна быть обеспокоена? — спрашиваю я совершенно ровным голосом. — Я жива, разве нет?
— Жива, — соглашается он. — И признаюсь, я беспокоился, что ты можешь начать питать ко мне неприязнь за то, как я это обеспечил.
— Что ж, не питаю. — Я тянусь через солому, чтобы взять его руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих, чудесно тёплые, несмотря на всё, что он претерпел в церкви, и я мягко сжимаю их. — Ты спас мне жизнь, Искайрн. Я знаю, чего это тебе стоило, и не забыла, через что ты прошёл, чтобы это сделать. Спасибо.
Он опускает голову к нашим соединённым рукам, его большой палец медленно проходит по моим почерневшим костяшкам.
— Тебе не нужно меня благодарить. Я вряд ли мог поступить иначе.
— Возможно, нет, но мне всё равно хотелось бы.
Он держит мою руку немного дольше, прежде чем потянуться в сумку за маленькой фляжкой воды и чистым квадратом льна, который он смачивает и поднимает ко мне. Я киваю ему, и он начинает вытирать засохшую кровь вокруг моего рта, пока я продолжаю есть, иногда поворачивая щёку, чтобы он мог добраться до грязи, застрявшей вдоль челюсти. Вода приятно прохладна против моей кожи, и он работает вверх к моему виску, отводя волосы в сторону, прежде чем издать слабый звук неодобрения при виде того упрямого беспорядка, который он там находит.
— Держись неподвижно, — бормочет он, твёрдо промакивая засохшую грязь вдоль линии волос. — У тебя в коже головы столько церковной сажи, что можно лук-порей сажать.
— Я и держусь, — ворчу я сквозь рот, полный ржи.
Лён отходит серым и измазанным старой кровью, и пока он складывает его, чтобы найти чистый край, я смотрю на состояние своей рубашки. Она затвердела от сажи и прогорклой жёлтой грязи, что вылилась из моего паха вчера, воняя, как чумная яма, там, где влажная ткань липнет к моим бёдрам.
— Не полагаю, что ты принёс запасное платье в той сумке вместе с бутылками? — спрашиваю я, отдирая жёсткую ткань от живота. — Потому что я вряд ли могу выйти в Оукхейвен, одетая как утонувшая крыса в фартуке мясника.
Слова едва успевают покинуть мой рот, как меня осеняет. Оукхейвен. Единственный приход в долине, который вовремя перекрыл свои дороги, и я сижу посреди него в рубашке, пропитанной чумой.
— Искайрн, — говорю я медленно. — Ты привёл женщину, больную чумой, в единственный приход, который её не пустил.
— Ты больше не больна чумой, — говорит он, убирая влажную тряпку обратно в сумку. — И эта рубашка будет сожжена, прежде чем мы уйдём. Также нет, я не упаковал твой гардероб. Однако я взял на себя смелость договориться о смене одежды как части платы за консультацию.
Прежде чем я успеваю спросить, что это значит, два робких стука раздаются по внешнему дереву двери амбара.
— Входи, — зовёт Искайрн.
Дверь скрипит, открываясь ровно настолько, чтобы Ральф мог протиснуться обратно, выглядя бледнее, чем десять минут назад. Он прижимает к груди охапку сложенной шерсти и чистого льна, его костяшки побелели вокруг ткани.
— Я… я принёс их, доктор, — заикается Ральф, останавливаясь как вкопанный в трёх шагах от порога. — Из сундука моей жены. Марта примерно одного роста с Офелией. Ей всё равно не понадобятся до весны.
— Положи их, — направляет Искайрн, указывая на старое корыто.
Ральф подходит вперёд, сваливает узел на дерево и практически спотыкается о свои собственные башмаки, пока торопливо возвращается к двери.
— Ральф? — зову я ему вслед. — Я всё ещё очень хотела бы тот эль.
Он пищит что-то, что может быть согласием, и исчезает.