— Создание, которое меня изменило, не объясняло, — говорит он, его голос твердеет, пока он заставляет себя выпрямиться. — Я помню, что оно делало, но не всё. Я умирал, когда оно нашло меня, и многое из той ночи потеряно. Я помню достаточно, Офелия. Я должен помнить достаточно.
Он достаёт маленькое лезвие из-под плаща и режет по своей ладони, густая чёрная кровь набухает на его пальцах. Когда он сжимает кулак у груди и бормочет себе под нос, яркий синий свет сочится через рану, смешиваясь с кровью, пока каждая капля не начинает светиться им.
— Открой рот, — говорит он, поднося руку ко мне. — Пожалуйста, Офелия. Мне нужно, чтобы ты пила.
Его разорванная ладонь прижимается к моим губам, и что-то горячее затопляет мой рот, такое густое от крови, что я давлюсь, прежде чем успеваю проглотить. Я пытаюсь отвернуться, но его рука ловит мою челюсть, удерживая меня неподвижно, пока мерзкий, металлический вкус наполняет моё горло.
— Глотай, Офелия. Пожалуйста.
Я не могу дышать.
Моё горло содрогается, и я давлюсь глотком, чувствуя, как он горит до самого живота. Я задыхаюсь за воздухом, но он уже снова прижимает ладонь к моим губам, и у меня нет сил бороться с ним.
— Я знаю, — бормочет он. — Прости. Ещё немного.
Я глотаю снова, давясь, пока кровь скользит по горлу, и когда он наконец убирает руку, я могу лишь лежать с открытым ртом, борясь за дыхание.
— Хорошо, — шепчет он. — Теперь душа.
Синий свет собирается за этими невозможными чёрными глазами, когда он наклоняется ко мне, и у меня едва хватает времени задуматься, что он задумал, прежде чем его губы оседают на моих в самом мягком из поцелуев.
О.
Сияющий поток света вливается в мой рот, такой яркий, что я вижу, как он сияет сквозь мои закрытые веки. У него нет вкуса, ничего, что я могла бы проглотить, и всё же он прокладывает себе путь вниз по горлу с силой вдоха, которого я не сделала, наполняя грудь таким горьким холодом, что я отчаянно хватаюсь за плащ Искайрна.
Я пытаюсь вздохнуть, но нет места для воздуха. Холод везде, распространяясь под моими рёбрами, пока моя спина не выгибается с камня, и когда я хватаю Искайрна за руку, кости моих собственных пальцев светятся сквозь кожу.
— Нет! — кричит Гидеон. — Отойди от неё!
И тогда приходит боль.
Она разрывает рану в моём паху, и я вскрикиваю, когда разорванная плоть начинает затягиваться, закрываясь по внутренней стороне бедра с агонией, которая заставляет всё моё тело корчиться. Порезы под моими руками следуют, рваные края стягиваются, пока гниль выгорает.
О, Христос. Это больно.
Свет разливается по склепу, освещая старые каменные арки, пока бледные серебряные нити вьются в воздухе вокруг нас. Гидеон всё ещё кричит, но его голос звучит странно далёким теперь, заглушённый кровью, шумящей в моих ушах.
Рука Искайрна сжимается за моей головой, удерживая меня у своего рта, пока что-то глубоко в моей груди начинает меняться.
Странное натяжение поднимается под моей грудной костью, будто что-то схватило моё сердце, и затем холод внезапно превращается в жар.
Ослепительный взрыв синего и серебряного затопляет камеру, посылая порыв воздуха через разбитый дверной проём, который разбрасывает свободные камни по полу. Искайрн кричит мне в рот, его тело содрогается надо мной, пока последний свет прокладывает себе путь в мою грудь, и я кричу вместе с ним, выгибаясь так резко против плит, что мои пятки отрываются от земли.
О, Боже, заставь это прекратиться.
Жжение распространяется через мои рёбра, вниз в живот и по каждому дюйму моих конечностей, пока ни одна часть меня не остаётся нетронутой. Мои руки бесполезно царапают плащ Искайрна, и я не могу сказать, удерживает ли он меня или пытается удержаться от падения.
Затем давление прорывается, и мои лёгкие наполняются.
Воздух устремляется вниз по горлу одним огромным, дрожащим вдохом. Я кашляю, глотаю ещё один и лежу там, задыхаясь у рта Искайрна, совершенно озадаченная отсутствием влажного хрипа, сопровождавшего каждый вдох днями.
Я могу дышать. Как следует.
— Искайрн…
Он отстраняется от меня, его дыхание резкое и неровное, и внезапно весь мир оживает вокруг нас. Факелы за дверным проёмом трещат с поразительной ясностью, и крик Гидеона такой резкий, что я вздрагиваю от звука. Даже грубый лён моей рубашки почти невыносим против моей кожи, пока каждое маленькое движение волос Искайрна посылает странное, чудесное ощущение по моей щеке.
И цвета. Христос, цвета. Пламя такое яркое, что я вижу каждый оттенок оранжевого, танцующий по камню, а кровь на губах Искайрна — более глубокий чёрный, чем всё, что я когда-либо видела.
— О, Боже. — Я зажмуриваюсь, но даже сквозь веки свет факелов невыносим. — Что происходит?
— Мы должны уходить. — Голос Искайрна едва узнаваем, его слова срываются на каждом вдохе, пока он притягивает меня к себе. — Офелия, нам нужно выбраться из церкви.
— Но я могу дышать, — шепчу я. — Искайрн, я действительно…