— Тебя привёл твой доктор, — объясняет Ральф, осторожно поднимаясь. Он смахивает солому с туники, хотя продолжает настороженно следить за вилами в моих руках. — Прошлой ночью. Он сейчас в доме, осматривает ногу моего отца. У него что-то растёт между пальцами ног, и твой доктор предложил это лечить в обмен на то, что ты останешься.
Я смотрю на него, пытаясь представить Искайрна, осматривающего заплесневелые пальцы какого-то бедняги после всего, что случилось в склепе.
— Что ж, это очень щедро с его стороны, но разве это не значит, что мы в Оукхейвене? Я думала, вся деревня на карантине.
— Ага, так и есть. — Ральф неловко переступает. — Но твой доктор был весьма убедителен, видишь ли. Сначала они не собирались его пропускать, особенно тебя, раз уж ты из Бесвика и всё такое, но он перекинулся с ними парой слов, и они быстро передумали.
— Парой слов?
— Ага. Не знаю, что он сказал, но один из них начал плакать.
О, ради чумы.
Дверь амбара скрипит позади нас, следом звук сапог по соломе. Я оборачиваюсь и вижу Искайрна, входящего внутрь, полностью одетого в свой обугленный чёрный плащ, его широкополая шляпа сидит на голове. Его резная костяная маска снова надёжно на месте, янтарные стёкла ловят бледный утренний свет, пока он оглядывает растрёпанный вид Ральфа и вилы, всё ещё зажатые в моих руках.
— Офелия, — говорит он приятно. — Вижу, ты устроилась как дома.
Вилы выскальзывают из моей хватки и падают в солому, и я едва успеваю произнести имя Искайрна, прежде чем он обращает внимание на Ральфа.
— Нога твоего отца очищена и перевязана, — сообщает ему Искайрн. — Её нужно держать сухой, и я настоятельно советую не надевать обратно эти грязные сапоги, пока кожа не заживёт. А теперь, если ты будешь так добр оставить нас?
Ральф с готовностью кивает, бормоча благодарности, пока спешит к двери. Он оставляет пролитый эль там, где он есть, вместе с куском хлеба, завёрнутым в ткань, и я смотрю ему вслед с растущим чувством вины. Мне следовало бы извиниться. Возможно, я могла бы догнать его прежде, чем он дойдёт до дома, хотя в тот миг, когда дверь амбара закрывается, я обнаруживаю, что смотрю на Искайрна.
Его маска. Он снова её носит. Он снял её в склепе. А теперь она снова на нём, но Ральф выглядел совершенно окаменевшим, когда увидел меня, и…
О, Христос.
Мои руки взлетают к лицу, кончики пальцев прижимаются вокруг глаз, прежде чем ощупать щёки.
— Почему Ральф так испугался? У меня эти глаза? Что со мной не так?
Искайрн вздыхает.
— Ты выглядишь совершенно нормально, Офелия. Пока что. Когда ты кормишься или ищешь то, что намерена взять, они потемнеют, как мои. Со временем ты научишься вызывать это и отпускать снова. — Он наклоняет голову. — Ральф испугался, потому что ты целилась в него вилами, а я уже сообщил ему, что если он не обеспечит тебя одеялом и лучшим элем, я выясню, сколько именно слив из сада его отца поместится в его дыхательном горле.
Мой рот приоткрывается, руки всё ещё прижаты к щекам.
— Ты угрожал задушить его сливами?
— Да, и в результате ты наслаждалась несколькими часами непрерывного сна в довольно защищённом амбаре. Я считаю договорённость вполне успешной.
— Что ж, полагаю, это один из способов смотреть на вещи, — бормочу я, опуская руки. — Хотя, думаю, есть способы попроще раздобыть одеяло, чем угрожать убить кого-то его собственными фруктами.
Искайрн наклоняет клюв, по-видимому, вполне довольный собой, но мои глаза задерживаются на обугленной ткани его плаща. У плеча есть прореха там, где его поймало пламя, и этот вид возвращает склеп, дым, поднимающийся с его голой кожи, пока он боролся за то, чтобы удержать меня.
Он горел заживо в той церкви, и всё равно остался.
Он не обязан был меня спасать, но он сделал и это.
Я неловко тереблю подол своей рубашки, пытаясь расправить грязный лён на животе.
— Что-то тебя тревожит? — спрашивает он.
— Нет. Ну, да, но не так, как ты, возможно, думаешь. — Я бросаю на него ещё один взгляд, затем занимаю себя, вытаскивая соломинку с груди.
— Например, что?
Я открываю рот, но почерневшие кончики моих пальцев привлекают моё внимание. Кожа всё ещё сморщена вокруг ногтей, как и в склепе, хотя когда я тру большим пальцем по одному, я чувствую каждую маленькую трещинку. Я сгибаю пальцы в ладонь, наблюдая, как они сгибаются без труда.
— Офелия?
— Хм? — Я поднимаю глаза. — О, да. Я хотела спросить, не должна ли я тебе теперь что-нибудь. За то, что ты сделал, я имею в виду. Я знаю, ты сказал, что можешь меня спасти, но не припомню, чтобы мы обсуждали, что ты можешь ожидать взамен.
— Твою компанию впредь, — гладко говорит Искайрн, беря хлеб. — Вот чего я ожидаю.
Я моргаю на него, мои почерневшие пальцы замирают там, где покоятся на рубашке.
— Мою компанию?
— Твою компанию. — Он стряхивает рыхлую мякину с льняной ткани и протягивает хлеб мне. — Я нахожу, что чрезвычайно ею наслаждаюсь, Офелия Хэрроу. И, потратив немало усилий на то, чтобы вытащить тебя из церкви, я намерен сохранять её довольно долго.