Искайрн делает медленный вдох, прежде чем ответить.
— Я лекарь, а это мой аптекарь, — говорит он. — Мы не носим заразу и не пришли её распространять. Я проехал через высокие болота без всякого намерения осматривать твоих горожан. Всё, что мне нужно, — сухая комната с дверью, которая запирается изнутри.
Трактирщик смотрит на него подозрительно, его толстые пальцы барабанят по стойке.
— Никакого лечения? Никаких твоих ланцетов и мерзких отваров?
— Никаких, — отвечает Искайрн. — Мы проехали большое расстояние сегодня и предпочли бы, чтобы нас оставили в покое.
Мужчина смотрит между нами, по-видимому, решая, стоят ли два платящих путешественника хлопот от чумного доктора под его крышей. Наконец он издаёт неохотное ворчание и тянется под стойку за ключом.
— Наверху, — говорит он, кладя его. — Прямо под крышей. Комната маленькая, и дымоход дымит, когда ветер с востока, но там есть кровать и очаг. Этого тебе хватит.
— Этого достаточно, — отвечает Искайрн.
Он берёт ключ и поворачивается к узкой лестнице в задней части комнаты. Я следую близко позади, сознавая разговоры, которые стихли вокруг нас, хотя к тому времени, как мы достигаем лестницы, кто-то уже возобновил спор над игрой в кости.
Наша комната примостилась под крышей, прямо наверху гостиницы, и я начинаю понимать, почему трактирщик так стремился нас о ней предупредить.
Искайрну приходится пригибаться под дверным проёмом, и даже тогда наклонная крыша оставляет ему драгоценно мало места, чтобы стоять прямо. Его шляпа задевает стропила, когда он отходит в сторону, чтобы пропустить меня, тревожа несколько паутин, которые, по-видимому, были оставлены на произвол судьбы с Михайлова дня.
Ветер нашёл путь через ставни, принеся с собой достаточно снега, чтобы оставить маленький белый сугроб под окном, и очаг выглядит так, будто никто не удосуживался его растопить неделями.
— Дом, — бормочу я, оглядываясь, пока Искайрн кладёт ключ на трёхногую табуретку у двери. — Как восхитительно роскошно.
Я хромаю к кровати и опускаюсь на матрас, который шуршит подо мной и выпускает запах старой соломы через тик. Когда я наклоняюсь вперёд, чтобы развязать сапоги, та пустота под моими рёбрами снова тянет за кишки.
— У тебя остался тот сыр? — спрашиваю я, дёргая упрямый узел.
— Остался. — Искайрн не делает движения к своей сумке. — Хотя подозреваю, ты съела достаточно с тех пор, как мы покинули Оукхейвен, чтобы накормить половину прихода, но ничто из этого не утолило твой голод.
Я замираю с одним сапогом наполовину снятым.
— Что ж, я думала, это от езды.
— Это не от езды.
Я хмурюсь. Что ж, что ещё могло…
О.
Мои пальцы ослабляют хватку на шнурках.
— Ты имеешь в виду то… — Я поднимаю обе руки, сгибаю пальцы, будто срывая что-то из воздуха, и издаю долгий, влажный хлюпающий звук, как вытаскивая жирную пиявку из чьего-то зада.
Его клюв наклоняется к моим пальцам, затем к моему лицу, и он склоняет голову.
— Интересная интерпретация, но да. То, что оставалось от твоей смертной силы, было потрачено. Твоё тело больше не может поддерживать себя, как раньше, и, хотя еда может удовлетворить желудок, именно душа должна поддерживать остальное в тебе.
Одно дело — знать, что я больше не вполне человек, и совсем другое — обнаружить, что весь хлеб и сыр в Йоркшире не принесут мне ни крошки пользы, когда этот проклятый голод берёт верх.
— Под этой крышей никто не умирает, — продолжает Искайрн, его голова слегка наклоняется к шуму, поднимающемуся через половицы. — Только множество пьяных мужчин, делающих всё возможное, чтобы сократить свои жизни элем. Но в деревне будут другие, чьё время почти истекло. Я мог бы отвести тебя к кому-то, приближающемуся к последнему часу, если ты чувствуешь себя готовой.
Мой желудок переворачивается.
Где-то в Эддингеме старуха может лежать в постели с семьёй, собравшейся вокруг неё, или ребёнок, чья мать провела ночь, молясь о спаде жара. И теперь я должна искать их, стоять у их постелей и брать то самое, что я посвятила жизнь сохранению. Я знаю, Искайрн не убивает их. Но делать это самой, чувствовать, как чужая жизнь переходит в меня, потому что моё собственное тело больше не может обходиться без неё…
— Нет, — говорю я, качая головой и глядя на него. — Нет, абсолютно нет. Я знаю, что рано или поздно мне придётся это сделать, но я не готова к этому. Ещё нет.
Искайрн стоит у табуретки, глядя на меня через янтарные стёкла маски, прежде чем потянуться вверх, чтобы снять шляпу. Густая волна чёрных волос падает далеко за плечи, блестящая даже в жалком свечном свете. Это довольно красиво, на самом деле, хотя несколько прядей запутались под кожаными завязками его маски, и ему приходится высвобождать их, ослабляя узлы, спрятанные под волосами. Как только завязки ослабевают, он осторожно поднимает маску и откладывает её в сторону.