— Я знаю. — Его рука скользит мне под спину, притягивая меня к груди, пока очередная дрожь проходит через него. Дым всё ещё поднимается из его воротника, и голая кожа его руки покрывается волдырями там, где касается камня. — Я знаю, но пожалуйста, мы не можем здесь оставаться.
Он с трудом поднимает меня, и я хватаюсь за его плащ, когда пол уходит из-под моих ног. Его дыхание такое громкое у моего уха, каждый рваный вдох разрывает его горло, пока шум вокруг нас вздымается, пока я едва могу это вынести. Я зажмуриваюсь, но даже темнота, кажется, движется, оставляя меня кружащейся и цепляющейся за него.
— Не засыпай, — шепчет он, его губы касаются моего виска. — Офелия, только до…
Глава 26
ОФЕЛИЯ
Я должна быть мёртвой.
Кажется, я и есть мёртвая.
Я собираю рубашку и проскальзываю рукой под неё, прижимая пальцы к внутренней стороне бедра, где бубон распух почти до размера моей ладони.
Ничего.
Я ищу немного выше, нащупывая рану, которую сделала тем грязным гробовым гвоздём, но под моими пальцами нет ничего, кроме гладкой, неповреждённой кожи. Даже кровавой корки. Бубоны под моими руками тоже исчезли, не оставив следа. Тогда я прижимаю руку к грудной кости. Есть сердцебиение, хотя мне приходится держать руку совсем неподвижно, чтобы его найти. Слабое маленькое трепетание под рёбрами, следом такая долгая тишина, что я нажимаю сильнее, ожидая следующего.
О, давай же. Неужели это всё, что оно делает?
В конце концов приходит очередной удар, такой слабый, что это едва шёпот. Затем я делаю вдох и задерживаю его, ожидая, что зараза загрохочет в моей груди. Воздух остаётся там, где есть, и когда я наконец выпускаю его, я чувствую… себя хорошо.
Что ж, будь я проклята.
Буквально, по словам Гидеона.
Мой взгляд блуждает по сену, сложенному почти до стропил, и по побитому деревянному корыту, стоящему рядом со стойлом, которое давно не видело животных.
Амбар.
Я в чьём-то чёртовом амбаре.
Последнее, что я помню, — склеп, холодные плиты под спиной и губы Искайрна, прижатые к моим, пока синее выжигало себе путь через мою грудь…
Билли Мерсер. Его душа.
Что ж, чёрт побери.
Внезапный стук в дверь амбара заставляет меня подскочить.
— Эй? — раздаётся тихий голос с другой стороны двери. — Ты там не спишь? Я принёс тебе немного, эм… не хочешь ли, эм… не хочешь ли немного эля?
Эль? Что за странная мысль — предлагать женщине эль первым делом с утра. Хотя, учитывая обстоятельства, полагаю, я бы не отказалась от глотка.
В голосе есть что-то знакомое, хотя я не могу точно его определить, и прежде чем я успеваю придумать подходящий ответ, дверь со скрипом открывается. Сквозняк проносится через амбар, неся запах мороза и сырой земли, и я слышу, как кто-то осторожно шаркает по соломе с другой стороны деревянной балки, за которой я сижу.
Так вот, я могу и не знать, как я здесь оказалась, но уж точно не собираюсь позволить какому-то незнакомцу подкрасться ко мне, пока я сижу в одной рубашке.
Я вскакиваю на ноги и оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно защититься, и наконец замечаю вилы, прислонённые к ближайшей стене. Они так легко выходят из стены, что я почти вгоняю зубья прямо в соломенную крышу, и мне приходится поймать рукоять, прежде чем она вырвется из моих рук.
Шаги приближаются, и я крепче сжимаю хватку, обходя балку, пока мужчина не появляется в поле зрения.
— Не смей подходить ближе!
Бедняга вскрикивает, подбрасывая свою чашку в воздух, и спотыкается назад в стог сена. Эль разбрызгивается по соломе, и он вскидывает обе руки к лицу.
— Пожалуйста! — кричит он. — Пожалуйста, не трогай меня!
Я замираю на месте. Теперь, когда я могу его разглядеть как следует, в этом человеке, съёжившемся среди сена, есть что-то ужасно знакомое, хотя его лицо тоньше, чем я помню, и он выглядит так, будто не спал как следует неделями.
— Ральф? — шепчу я, чуть опуская вилы.
Ральф Смайт осторожно опускает руки, выглядывая на меня из-за полоски льна, повязанной на нос и рот. Ткань пропитана уксусом, и его резкий, кислый запах достигает меня даже с нескольких шагов. Плечи у него шире, чем десять лет назад, и вокруг глаз появились маленькие морщинки, которых не было, когда мы были молоды, но эти водянистые карие глаза я узнаю где угодно.
О, я помню Ральфа. Я помню, как он вытаскивал репьи из моих волос за десятиной амбаром и как каждое лето появлялся у моей двери с двумя сливами в карманах, уверяя, что они попали туда совсем случайно.
— Здравствуй, Офелия, — шепчет он, его глаза бросаются к железным зубьям, всё ещё висящим у его груди.
Я опускаю их ещё на дюйм.
— Что, ради всего святого, ты здесь делаешь?
Он моргает.
— Ну, это амбар моего отца.
— Амбар твоего… — Я оглядываю солому под ногами, затем снова на него. — О. Что ж, а что я делаю в амбаре твоего отца?