— Ты запугал его, чтобы он обокрал гардероб собственной жены? — бормочу я.
— Я оказал неотложную медицинскую услугу человеку, чьи пальцы на ногах были на грани разжижения, — отвечает Искайрн, подходя, чтобы забрать одежду. — Тёплый киртл и чистые чулки были на удивление скромной ценой за спасение его конечности. А теперь посмотрим, есть ли у Марты Смайт хоть какой-то вкус.
Двадцать минут спустя я больше не выгляжу как труп, вытащенный из канавы.
Киртл Марты Смайт — тёмно-рыжая шерсть, туго зашнурованная поверх чистого льняного белья, с фартуком, завязанным на талии. Одежда слабо пахнет лавандой и сальным мылом, и я разглаживаю ткань на бёдрах, стараясь не думать о том, как давно я носила что-то настолько чистое.
Странно стоять здесь в одежде другой женщины, когда у меня не осталось ничего своего. Моя лавка пропала вместе со всеми лекарствами, которые я собирала годами, и сомневаюсь, что многое от моего сада осталось после пожара. Даже если бы осталось, я вряд ли могу представить возвращение в Бесвик после того, что случилось в церкви.
Более двухсот душ, и ни одного лекаря или аптекаря между ними. Я вскрывала их опухоли год. Я сидела с их умирающими, кипятила их бельё и рисовала их кресты, а когда мой брат нёс меня через снег, чтобы запереть в темноте, они стояли в переулке с факелами и позволили ему. Я понимаю почему. Испуганные люди пойдут за любым, кто пообещает, что умирание можно остановить, а Гидеон обещал это всю зиму. Полагаю, им придётся самим научиться отличать пиретрум от пижмы.
— Что ж, тогда, — говорю я, смахивая немного соломы с юбок. — Полагаю, мало смысла беспокоиться о том, что уже сгорело. Мы не можем оставаться в амбаре отца Ральфа вечно, и я предпочла бы не быть здесь, когда приходский бейлиф придёт нас искать. Куда мы идём?
— Я рассматривал Лондон, — отвечает Искайрн небрежно, поправляя ремень сумки на своём обугленном плаще. — Или, возможно, Йорк, если ты предпочитаешь для начала путешествие покороче.
— Город?
— Город, — повторяет он. — Он достаточно велик, что никто не будет беспокоиться о сельском докторе и его аптекаре, и там более чем достаточно умирающих душ, чтобы поддерживать нас обоих. К тому же ты однажды упомянула, что никогда не путешествовала далеко. Я подумал, тебе может понравиться увидеть немного больше мира.
— Ты совершенно лишился рассудка? — Я смотрю на него. — Искайрн, города — огромные чумные дома! Тысячи людей, набитых вместе, выливающих свои ночные горшки прямо на улицы, пока канавы не потекут грязью. А с чумой, распространяющейся на юг, я не удивлюсь, если половина населения уже выкашливает свои лёгкие, а телеги для мёртвых переполнены.
— Офелия…
— И вонь! Я провела всю свою жизнь, пытаясь не дать людям умереть от кровавого поноса, а теперь ты хочешь, чтобы я поехала и жила среди этого? У меня будет потливая горячка прежде, чем мы найдём где поспать.
— Офелия. — Он поднимает одну руку и указывает на моё тело.
Я следую за движением, затем смотрю обратно на него.
О. Верно. Я мёртвая. Вроде как.
— Верно, — бормочу я, дёргая рыжую шерсть. — Что ж. Вонь всё равно была бы чертовски ужасной, разве нет?
Сухой смешок вырывается из-под бледного костяного клюва, и Искайрн взваливает свою кожаную сумку на плечо.
— Ты справишься с ароматом, — говорит он, поворачиваясь к двери амбара. — Мы одалживаем двух лошадей семьи Смайт для путешествия. Ральф был так добр, что предложил мулов, но я нашёл их довольно трудными в уговорах. Они, кажется, особенно оскорблены созданиями вроде нас, тогда как лошади обычно более сговорчивы.
— Одалживаем? Ральф знает об этом?
— Теперь знает.
Я следую за ним к двери, но упоминание о нашем путешествии останавливает меня. Что-то в уходе из Бесвика не совсем укладывается у меня в голове, особенно то, как мы сюда попали.
— Погоди, — говорю я, хватая его за плащ. — Как мы ушли от Гидеона? Он был прямо там, в склепе, и я отчётливо помню, как он пытался избить тебя деревянным крестом. Ты не можешь сказать мне, что он просто отступил в сторону и позволил тебе вынести меня.
— У твоего брата было мало выбора в этом вопросе, — гладко отвечает Искайрн. — Его предплечье было сломано в двух местах, что охладило его энтузиазм размахивать деревянными посохами. Свет сделал остальное для всех остальных — они разбежались по деревне, чтобы спасти свои шкуры, а я вышел мимо твоего брата, пока он всё ещё рыдал в пыли.
Мрачная маленькая дрожь проходит по моему позвоночнику, но под ней возвращается то странное, тихое удовлетворение. Никаких толп. Никаких верёвок. Никакого колодца.
Одурманенная облегчением, я делаю легкий проворный шаг к солнечному свету, только чтобы острая боль не пронзила моё левое бедро в тот миг, когда моя нога касается земли. Боль выкручивается в моё бедро, и я спотыкаюсь в сторону, ловясь за деревянный столб.