Он продолжает идти.
— Эта маска не от болезни.
— Тогда от чего?
Его молчание заставило бы меня сжать кулаки, если бы пальцы уже не онемели наполовину от холода.
— Хорошо, — говорю я, плотнее запахивая плащ под подбородком. — Будьте загадочным. Храните своё лицо, свою историю и всё, что вы можете или не можете думать об эле. Остаток дороги мы пройдём в молчании, и надеюсь, вам понравится каждая её миля.
— Благодарю.
— Это была не любезность.
Следующие полмили я пытаюсь то укорачивать шаг, то удлинять его, то переносить больше веса на другую ногу, но от этого я лишь раскачиваюсь, как пьяная. К тому времени, как я обретаю равновесие, Искайрн оказывается прямо передо мной, заслоняя дорогу от моего взгляда.
— Сядьте, — говорит он, указывая на осыпающуюся каменную стену вдоль переулка.
У меня нет дыхания спорить, так что я опускаюсь на стену, тут же жалея об этом, когда холодный камень впивается прямо сквозь юбки в мой зад.
Он приседает передо мной на корточки, его плащ оседает в придорожную грязь.
— Где болит?
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Ни малейшего шанса, что я позволю ещё одному лекарю запустить руки в эту ногу, каким бы компетентным он ни был.
— Это всего лишь судорога, — лгу я. — Мои сапоги выбирали, чтобы стоять за прилавком аптекаря, а не пересекать пол-Англии пешком.
— Позвольте мне осмотреть.
Когда его рука в перчатке тянется ко мне, я отдёргиваю ногу прямо из его досягаемости.
— Нет. Это старая хворь. Она обостряется. Проходит. Всё в порядке.
Мгновение он ничего не говорит. Затем поворачивается ко мне спиной и опускается на одно колено.
— Забирайтесь.
— Прошу прощения?
— Вы не сможете идти ещё пять минут на этой ноге, а я не намерен провести ночь у этой стены. Забирайтесь.
Я смотрю на его спину, затем на жалкий отрезок дороги, всё ещё ждущий впереди.
Не может же он в самом деле иметь в виду…
— Вы хотите, чтобы я взобралась вам на спину?
— Да. Садитесь верхом.
Я усиленно моргаю.
— Верхом на вас?
— Да.
Я смотрю на него долгим, мятежным мгновением. Затем со вздохом хромаю вперёд и опираюсь одной рукой о его плечо.
— Это нелепо. Если вы меня уроните, я буду преследовать вас с такой злобной настойчивостью, что сама зараза покажется каникулами.
— Я вам верю. Теперь садитесь.
Искайрн подхватывает меня под бёдра прежде, чем я успеваю податься назад, и поднимается, взваливая меня вверх, будто я вешу не больше сумки на его плече.
— Господи Боже… — Я хватаюсь за него, кулаки сжимают его ворот, пока я смотрю вниз на внезапно далёкую дорогу. — Это как сидеть верхом на церковном шпиле.
— Разве вам редко встречаются высокие мужчины?
— Я знаю высоких мужчин, — сообщаю я ему, пока он повыше меня подсаживает. — Гидеон высокий. Матиас может достать до верхних полок, не вставая на табурет. Я просто никогда не имела повода прокатить ни того, ни другого по сельской местности.
Мне требуется всего полсекунды, чтобы понять, что я только что сказала, и ещё полсекунды, чтобы крепко сжать губы.
Ладно. Пожалуй, теперь мне стоит замолчать.
К счастью, Искайрн не делает никаких замечаний, и я всё ещё решаю, не сохранит ли молчание остатки моего достоинства, как странное, сиропное тепло начинается под моими ладонями и медленно растекается по мне, вытесняя холод из пальцев, прежде чем проскользнуть в запястья, в руки, глубже…
После этого остаток пути кажется всё менее и менее важным. Холод больше не беспокоит меня, ни грязь, ни часы, ещё ждущие впереди. Где-то на следующей миле моё внимание вместо этого останавливается на ровном покачивании Искайрна подо мной, на падении его сапог о землю и на том довольно приятном обстоятельстве, что на сей раз вся ходьба — не моя забота.
— На границе прихода есть дуб, — бормочу я, прижимаясь щекой к его плечу. — Расщеплённый молнией посередине. Когда мы дойдём до него, вы можете меня опустить, и никто из нас больше никогда об этом не заговорит.
— Как пожелаете.
— Просыпайтесь, Офелия Хэрроу. Мы дошли до вашего дуба.
Я стону в его ворот и заставляю глаза открыться. Одно мягкое, спутанное мгновение я понятия не имею, где нахожусь. Есть только темнота и странное, густое, как сироп, отсутствие боли. Я не помню, когда моё тело в последний раз было таким тихим.
Потом я моргаю, и реальность возвращается со всей деликатностью ведра свиных помоев на голову.
Моя щека прижата к плечу мужчины, с которым я познакомилась сегодня утром в деревне, полной трупов. Мои руки обвиты вокруг его шеи, мой рот, по-видимому, висел открытым у его ворота неведомо сколько времени, и есть влажное пятно, которое я могу лишь надеяться, что это дождь.
— О, Господи… — Я отшатываюсь так быстро, что голова идёт кругом. — Опустите меня.