Я отбивалась от него руками и ногами, настаивая, что город — выгребная яма, а моя нога заклинит прежде, чем я доберусь до половины пути. Но он отмахнулся от каждого оправдания, предложил мне мула и заверил, что деревня уж как-нибудь разделит бремя моей работы, пока я не вернусь.
— А что здесь будет, пока меня нет? — огрызнулась я на него через прилавок. — Деревенские не отличат пиретрум от пижмы. Ты знаешь, что пижма может сделать с женщиной, носящей ребёнка? Потому что они-то уж точно нет.
— Тогда нарисуй им картинки, — отрезал Гидеон. — Обвяжи банки лентами. Мне всё равно, как ты это устроишь, Офи, лишь бы устроила.
Он загнал меня в угол, напомнив, что это я каждое утро с тех пор, как мы опустили Тейлора в землю, требовала лекаря, и что его письма не возымели действия. Желание чуда не выманит его из зимнего воздуха. Так что я велела ему найти седло достаточно мягкое, чтобы ублажить и мой зад, и мой нрав, обвязала банки лентами и уехала.
Это решение, о котором я жалела каждой сотрясающей кости шагом с самого рассвета, но никогда так сильно, как сейчас.
Глупый мул вскидывает голову и останавливается. Я подаюсь вперёд, и ослепляющая вспышка боли пронзает бедро.
— О, ради всего святого. — Я выпрямляюсь, ухватившись одной рукой за луку, и жду, пока жжение в ноге утихнет. — Что теперь? Ужасающий лист? Белка?
Я хмурюсь поверх её подёргивающихся ушей, готовая сразиться с тенью, но никакой воображаемый зверь не преграждает дорогу. Она фыркает, отказываясь ступить за обветшалый указательный столб, маячащий в инее.
ДЕРЕВНЯ МЕРВИК: НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК С ПРИЗНАКАМИ ЖАРА ИЛИ БОЛЕЗНИ ДА НЕ ПРОЙДЁТ ЗА ЭТУ ЧЕРТУ
— Что ж, у меня нет жара, — сообщаю я мулу, похлопывая её по шее. — У тебя тоже, если только зловредность не стала недавно признанным симптомом. Двигайся.
Лёгкий удар поводьями ничего не даёт; она лишь прижимает уши, копыта упираются, будто пустили корни.
С неохотой я сползаю из седла и, хромая, обхожу её спереди, бормоча проклятия себе под нос. Беру узду обеими руками. Её шея вытягивается вперёд, пожалуй, на полдюйма. Ободрённая сверх всякой меры, я тяну сильнее. Она уступает один скупой шаг, тут же снова упирается и едва не вырывает мне оба плеча из суставов.
Такими темпами мы доберёмся до города незадолго до Второго пришествия.
Где-то за первым рядом коттеджей ставень хлопает на ветру. Он бьётся о камень с треском, и стая птиц с крыш взмывает в паническом взмахе крыльев.
— О, только не…
Мул издаёт оглушительный рёв. Он вырывает поводья из моих горящих пальцев и разворачивается, и одна из тяжёлых седельных сумок с силой бьёт меня по плечу. Затем он пускается вскачь, уносясь обратно по той самой дороге, которую мы только что мучительно покоряли четыре часа, а мои припасы весело подпрыгивают у него на боках.
— Ах ты мерзкая тварь! Вернись!
Я подбираю юбки и спешу за ним как могу, хотя первые несколько неровных шагов пронзают ногу болью, превращая всякое подобие бега в неуклюжее ковыляние. Мул сворачивает в проём в живой изгороди и исчезает в побелевшем от инея поле, и я всё ещё проклинаю его вслед, когда мой сапог цепляется за гребень мёрзлой земли.
Дорога уходит из-под ног, небо кренится набок, и я лечу кувырком прямо сквозь хрупкий лёд замёрзшей лужи.
К тому времени, как мне удаётся приподняться, с подбородка капает мутная вода, а густая полоса ледяной жижи размазалась от моих рёбер до самого подола плаща. Мула нигде не видно за изгородью. Только далёкий стук копыт доносится через поля в сторону Бесвика, затихая с каждой секундой.
Я стою там, дрожа и переводя дух, с чулком, сползающим к лодыжке, и грязью, пробирающейся в места, куда грязи вовсе не следует попадать.
Ну и какого чёрта мне теперь делать?
Я со вздохом оглядываюсь на Мервик. Это их проклятый ставень напугал мула, так что меньшее, что кто-то может сделать, — помочь мне поймать его, пока он не добрался до Шотландии, или указать на другое средство передвижения.
Я натягиваю чулок на место, завязываю маску вокруг рта и хромаю мимо знака.
— Эй? Любая помощь была бы очень кстати.
Ничего не отвечает, кроме всё ещё стучащего ставня.
Я иду по переулку между каменными коттеджами с наглухо закрытыми дверями и посеребрённой инеем соломой. Несколько кур довольно роются у колодца, а опрокинутая телега лежит полузатонувшей в грязи неподалёку. Но из труб не вьётся дым, и в окнах не появляются лица, чтобы подивиться, почему это грязная чужачка бродит по Мервику и кричит на ставни.
Переулок расширяется вокруг пятачка общинной земли, окаймлённого с одной стороны часовней, а с другой — низкой каменной стеной. За ней поле раскрыто в яму такой ширины, что в ней могли бы поместиться фундаменты дома, и её дно полно бледных, неровных фигур под разбросанной известью.
Полсердечного удара я думаю, что это мешки.
Потом я вижу руку.
Лицо.
Ещё одно лицо.
О…