Я подхожу к окну и распахиваю ставни, впуская в комнату свежий воздух. Когда я оборачиваюсь, крыса выскальзывает из-под табурета и проносится через мой сапог.
— Ах нет, не смей.
Она бросается к кровати, но я хватаю её за хвост и швыряю извивающегося маленького ублюдка прямо в переулок.
Искайрн уже у постели, ставит свою сумку на табурет, будто женщины, швыряющие крыс в окна, — совершенно обычная часть утра лекаря. Хотя, учитывая, что его первый день в Бесвике пока состоял из осмотра младенца Розы и Пола Баггов до завтрака, пока ребёнок упорно пытался прокусить ему перчатку, пожалуй, утро уже установило определённую планку.
Я пропитываю сложенную ткань уксусом и отжимаю её, прежде чем передать Искайрну. В тот миг, когда он прижимает её под рукой Дэвида, мужчина дёргается на матрасе с хриплым стоном, пальцы запутываются в постели, прежде чем инстинкт посылает его руку к опухоли.
Искайрн перехватывает его запястье.
— Не делайте этого, Дэвид Флетчер. Вы только усилите боль.
Лихорадочные глаза Дэвида скользят к клюву над ним, и он сглатывает с гримасой.
— Я умираю?
— Вы очень больны.
— Я не это спросил, доктор.
— Нет, — говорит Искайрн, отпуская его запястье и вновь прикладывая прохладный лён к его руке. — Не это.
Я поворачиваюсь к жаровне и держу пучок трав над углями, пока с листьев не начинает виться горький серый дым. Когда Элис подходит к кровати, я выпрямляюсь и сую тлеющий пучок ей под нос, прежде чем она успевает подойти ближе.
— Вот.
Она втягивает испуганный вдох и задыхается.
— Офелия!
— Да, ужасно, я знаю. — Я беру её под локоть и веду к открытому окну. — Оставайтесь здесь, держите лицо поближе к свежему воздуху и постарайтесь не упасть в обморок.
Она одаривает меня влажным взглядом, но хмурый взгляд лучше рыданий.
Искайрн открывает сумку, выкладывая узкое лезвие рядом с тазом, который я принесла, вместе с изогнутой иглой и несколькими инструментами поменьше. Естественно, я подхожу ближе. Было бы невежливо не осмотреть снаряжение, с которым мне предстоит работать.
— Вы собираетесь его резать? — шепчет Элис.
— Опухоль на его руке готова к вскрытию, — говорит Искайрн. — Если оставить её закрытой, гниль будет и дальше копиться под кожей. Дренаж может облегчить боль и дать телу больше сил бороться с тем, что уже в его крови.
Она всхлипывает.
— Может?
Маска Искайрна поворачивается к ней.
— Да. Я не стану обещать вам больше, чем могу дать, но оставить это нетронутым — лишь продлить его страдания.
Я наливаю меру настойки мака в ложку и подхожу к кровати, приподнимая голову Дэвида ровно настолько, чтобы поднести её к его губам.
— Пейте.
Он пьёт — или по крайней мере пытается, — хотя половина стекает по его подбородку. Я вытираю её простынёй и опускаю его обратно на подушку, пока Искайрн поднимает его руку выше, обнажая вздутую плоть под ней.
Элис издаёт сдавленный звук у окна, но я слишком занята, удерживая её мужа от удара нашего нового лекаря, чтобы предложить сочувствие. Я прижимаю запястье Дэвида к матрасу, моя хватка смыкается на пальцах, которые пугающе холодны и черны от некроза, но, несмотря на жар, он куда сильнее, чем кажется. Когда он начинает сопротивляться, я упираюсь коленом в кровать и наваливаюсь на него всем весом, посылая жестокую боль через левое бедро.
Пусть болит сколько угодно. У Дэвида утро будет куда хуже.
Гортанный крик разрывает комнату, когда лезвие встречает плоть. Спина Дэвида выгибается с матраса. Я наваливаюсь на его грудь всем весом, и комната белеет по краям, но я стискиваю зубы и держусь.
Сначала льётся чёрно-красная кровь, за ней густая жёлто-серая гниль, которая выливается в таз и стекает по рёбрам Дэвида. Запах достигает нас мгновением позже — кислый гной, дерьмо и мясо, оставленное слишком надолго в тепле, — и Элис поворачивается к открытому окну, успевая перегнуться через подоконник как раз перед тем, как её вырвет, и содержимое с влажным шлепком падает на камни внизу.
Я бы очень хотела к ней присоединиться. К несчастью, мы ещё не закончили.
Бубон на челюсти Дэвида ещё нужно вскрыть, и, когда я отодвигаюсь, чтобы дать Искайрну место, взгляду открывается ещё одна опухоль в складке его паха, меньше других, но уже твёрдая и злая под кожей.
Ещё дважды я удерживаю Дэвида на матрасе, пока Искайрн режет, и ещё дважды моя левая нога принимает нагрузку. К тому времени, как всё закончено, таз мутен от крови и свернувшейся гнили, испорченный лён лежит промокшими кучами у кровати, а крики Дэвида стёрлись до сломанных звуков, которые едва выходят за пределы подушки.