— Брат Гидеон, мой плащ касался мёртвых с самого восхода, — отвечает Искайрн ровно. — Если я войду в вашу ризницу, болезнь войдёт вместе со мной.
— Разумеется, — говорит Гидеон, отступая на заметный полушаг. — Да. Это очень разумно. Хорошо. — Он поворачивается к Братьям. — Принесите ключ от коттеджа доктора Тейлора, а также записи и книги из сундука под окном ризницы.
Трое исчезают внутри, не бросив назад даже взгляда.
Большинство детей исчезли, хотя несколько упрямых маленьких лиц всё ещё застряли между полузакрытыми ставнями. Взрослые отступили к краям дороги, собираясь в осторожные кучки под дверями и у садовых стен. Никто не осмеливается приблизиться. Никто, кроме вдовы Пайк, которая никогда не позволяла такой мелочи, как страх, встать между собой и информацией. Она марширует прямо к моему локтю, сдвинув капюшон с седых волос.
Нет, нет, нет. Пожалуйста, не говорите мне, что пиретрум перепутали с пижмой и кого-то отравили меньше чем за день.
— Эти ленты были очень кстати, — хрипит она. — Мы всё отмеряли ровно так, как вы отметили, и никого не убили. Насколько мы знаем.
Часть скованности уходит из моей спины.
— Благодарю.
Я смотрю мимо неё на остальную площадь, где все из рук вон плохо делают вид, что не пялятся на нас.
Я слегка наклоняюсь к Искайрну.
— Вам следует что-нибудь им сказать, — бормочу я. — Они перепуганы до безумия, а стоять здесь, одетым как старший брат Смерти, не помогает.
Его голова склоняется, когда он смотрит на меня сверху вниз.
— Хорошо.
Он поворачивается лицом к площади.
— Люди Бесвика.
Его голос проскальзывает под навесы и сквозь открытые ставни, пока каждый шёпот не стихает.
— Я доктор Искайрн. С первым светом я осмотрю уже больных и каждый дом, ныне находящийся под наблюдением. До тех пор возвращайтесь в свои дома, держитесь отдельно от соседей и сообщайте о любом жаре или опухоли в тот же миг, как они появятся.
Тревожный ропот шевелится в толпе.
— Я не могу вылечить эту заразу. Некоторые из вас поправятся, а другие умрут, хотя я не могу заранее сказать вам, кто кем будет. Всякий, кто утверждает иное, либо заблуждается, либо лжёт.
О, ради всего…
— Доктор…
— Некоторые из вас, стоящих здесь, возможно, уже носят болезнь, не зная того, и каждая минута, проведённая в сборище, подвергает ваших соседей дальнейшей опасности. Молитва не помешает вам передать её окружающим.
Тихий вскрик отражается от камней, пока остальная толпа таращится на него с открытыми ртами.
— Вам давали утешение, — продолжает он. — Оно не сохранило вам жизнь. Взамен я предлагаю наставление. Но вы не останетесь с ним одни.
Это довольно смелое обещание от человека, который до сегодняшнего утра не знал о существовании Бесвика.
— Каждый дом в этом приходе, отмеченный крестом, я буду посещать каждое утро. Вам не нужно посылать за мной, и до моего прихода никто внутри не выходит на дорогу. Скажите мне, что вам нужно, когда я приду, и я позабочусь, чтобы это у вас было. Если жар начнётся в доме, ещё не отмеченном, приходите к коттеджу доктора Тейлора и стучите, пока я не отвечу. Я войду в ваши дома, сяду возле ваших больных и останусь столько, сколько буду нужен. Вас не оставят в одиночку удерживать мужей, и вам не придётся слушать, как страдают ваши дети, потому что никто не желает переступить порог. Я не могу обещать, что все выживут, но могу обещать, что никто из вас не будет оставлен, потому что час поздний или на вашей двери крест. Вот что я могу вам дать.
— Прошу прощения, доктор, — говорит вдова Пайк, плотнее кутаясь в шаль. — Вы имеете в виду даже среди ночи? Просто доктор Тейлор никогда особо не радовался, когда его вытаскивали после ужина.
Янтарные стёкла опускаются к ней.
— Я мало сплю.
Прежде чем она успевает спросить что-то ещё, церковные двери со скрипом открываются позади нас. Гидеон выходит обратно с кипой потрёпанных, переплетённых в кожу записей Тейлора, зажатой под мышкой, и связкой ключей, позвякивающих в кулаке.
И вот так, у прихода снова есть лекарь.
Глава 4
ОФЕЛИЯ
Дэвид лежит на кровати в дальнем конце комнаты, совершенно голый под простынями и с трудом ловящий каждый вдох. Одна рука закинута над головой, оставляя под ней огромный, громоздкий бубон полностью открытым. Он пульсирует, как второе сердце, кожа натянута туго и пурпурна вокруг опухоли, темнея к центру, где плоть начала размягчаться. Он пытается повернуть голову ко мне, но ещё одна шишка выпирает у него из челюсти, вынуждая его склониться набок к подушке, и влажный, мучительный хрип вырывается из его горла. Его пальцы скребут влажные простыни, их кончики уже покрыты предательской, синевато-чёрной пятнистостью заразы.
Зрелище достаточно скверное. Запах хуже. Здесь воняет. Сколько бы чумных домов я ни обходила, эта вонь всё равно заставляет мои глаза слезиться, несмотря на маску.