Я ничего не говорю, но тревога тянется за мной, пока Гидеон ведёт меня через узкий проход у алтаря к тесному каменному притвору, зажатому между церковью и кладбищем за ней.
Когда он поднимает щеколду, меня встречает мерзкая смесь холодного камня и кислой вони уже разлагающегося тела.
Маска доктора Тейлора брошена на скамью у двери, её длинный кожаный клюв наклонён к балкам. Когда я поднимаю её, из полого носа сыплются растёртая лаванда, розмарин и хлопья камфоры — маленькие душистые похороны, — рассыпаясь по моим сапогам, прежде чем моё внимание обращается к погребальным носилкам.
Грязь облепила его сапоги, одна рука свисает через край, пальцы жёстко загнуты к полу. Засохшая кровь покрывает коркой его губы, склеивая седую бороду в почерневший ком. Первая моя мысль — кровоизлияние. Вторая умирает в тот миг, когда я смотрю на его рубаху.
Тейлор ненавидел тесный ворот. Он жил с незастёгнутым льном. Но сегодня ткань застёгнута до самого верха, так что ни единого дюйма его горла не видно.
Я позволяю маске упасть обратно на скамью и приседаю рядом с ним, ослабляя верхнюю пуговицу, прежде чем отвести лён от его шеи. Огромная уродливая опухоль натягивает кожу, пурпурно-чёрная в середине и покрытая коркой засохшего пота, размером примерно со сливу.
Бубон.
Как он сумел это так хорошо скрыть? Ублюдок, должно быть, мучился от боли.
Тихое бормотание молитв Гидеона разливается в воздухе, пока я высыпаю содержимое карманов на камень возле Тейлора. Розмарина и можжевельника достаточно, чтобы ублажить церковь, и, с надеждой, достаточно того и другого, чтобы Роберт не лишился завтрака, когда они наконец его поднимут.
— Не верю, что ты можешь меня слышать, и это к лучшему, потому что ты бы непременно перебил, — бормочу я, засовывая веточку ему за ворот. — Но надеюсь, что бы ни ждало дальше, оно добрее этого.
Последнее благословение Гидеона едва успело угаснуть, как за дверным проёмом показалась телега для мёртвых, которую тянул приходской мул, с Робертом у узды, братом Леоном у колеса и Матиасом позади них с саваном, перекинутым через руки.
Они собираются вокруг носилок и рывком поднимают его. Свободная рука Тейлора качается о колено Леона, сапог цепляется за складки савана, и к тому времени, как им наконец удаётся водрузить тело на телегу и завернуть его, Роберт запыхался, Матиас потерял перчатку, а длинная полоса грязи пятнает перед рясы Гидеона.
Гидеон кладёт руку на телегу.
— Иди с миром, старый друг.
Я почти смеюсь. Славное пожелание, если и излишнее. Сомневаюсь, что мир ему теперь чем-то поможет.
Роберт прищёлкивает языком, уводит мула и увозит единственного лекаря Бесвика к чумной яме за южной стеной.
Я смотрю, как телега уменьшается в утреннем тумане, а в животе у меня закручивается холодный узел. Тейлор был тяжёлым человеком, который полжизни жаловался на свои суставы, а другие полжизни смотрел на меня как на помеху. Но у него было тридцать лет врачебной подготовки. Он знал латинские названия болезней. Теперь он — просто ещё один завёрнутый в саван ком на телеге, а я — единственный оставшийся в этой деревне человек, умеющий смешать жаропонижающий отвар. Двести восемьдесят человек в данный момент зависят от старой девы с покалеченной ногой в том, чтобы не попасть в эту яму.
У нас серьёзные неприятности.
Гидеон смотрит на тропу ещё долго после того, как телега исчезает. Затем оборачивается, его плечи обмякают, и он идёт обратно в промёрзшую церковь. Он добирается до передней скамьи и опускается на твёрдое дерево, пряча лицо в ладонях.
Когда я сажусь рядом с ним, брат Гидеон исчезает — духовный пастырь умирающих, неприкосновенный глас Господень, — всё это прочь. Я вижу только моего брата. Моего невыносимого, из плоти и крови, старшего брата. Того самого мальчишку, что дёргал меня за волосы и крал хлеб с моей тарелки, а теперь играет в священников в рясе, пока мир гниёт вокруг нас.
Он опускает руки со вздохом, локти упираются в колени.
— Они запаникуют.
Я стягиваю пропитанный уксусом лён с лица и вдыхаю пыльный холод нефа.
— Они уже паникуют, а потому ты должен написать в епархию сегодня же. Умоли епископа прислать нам другого лекаря.
Гидеон качает головой.
— Ни один здравомыслящий человек не поедет добровольно в этот приход, Офи. Епископ никогда этого не позволит.
— Тогда солги ему. Умоляй его. — Я трушу ноющий лоб. — Я десять лет тащила на себе половину практики Тейлора, но не могу тащить остальное. Он брал ночные вызовы и обходил самые дальние переулки. Если ты ждёшь, что я буду отвечать на его стуки вдобавок к своим, истощение убьёт меня задолго до того, как зараза получит шанс.
— Ты не останешься одна. Господь тебя поддержит.
Быть может, Он также понесёт мою корзину через дальние переулки, когда моя нога решит, что с неё хватит.
Та страшная горячность, которую я так ненавижу, снова заползает ему в глаза.