Он лезет в сумку и достаёт лист, изрезанный складками, с обломком красной восковой печати, всё ещё цепляющимся за угол.
Я наконец отпускаю плащ и беру лист из его руки в перчатке, разглаживая бумагу между пальцами.
Всем магистратам, служителям, церковным старостам и должностным лицам, коих сие может касаться,
Да будет известно, что податель сего, доктор Искайрн, оказал необходимую услугу городу Феллмаршу во время недавнего посещения чумы в оных местах, ухаживая за поражёнными и давая советы в устроении больных и предотвращении дальнейшего заражения.
Властью мэра и олдерменов ему надлежит даровать свободный проезд через все приходы и предоставлять таковое убежище, провизию и помощь, какие разумно потребуются для продолжения оных обязанностей.
Документ датирован двенадцатью месяцами ранее и подписан тремя мужами, чьи имена мне ничего не говорят. Как и Феллмарш. Он может лежать за северной границей или в трёх милях от побережья, и бумага не даёт ни малейшей подсказки, где именно.
— Доктор Искайрн, — говорю я, возвращая лист. — Это говорит мне очень мало.
Он складывает его по усталым складкам, убирает в сумку и затягивает пряжку.
— Да.
Равнодушие в его голосе заставляет мои зубы скрипеть, но я не в том положении, чтобы привередничать.
— Что ж, я Офелия Хэрроу, — говорю я, протягивая ему руку. — Аптекарь из Бесвика. Раз уж мы, по-видимому, торгуемся о судьбе моего прихода, можем и познакомиться.
Его маска опускается к моей протянутой руке, но он не делает движения, чтобы её взять.
Ладно. Рукопожатия, вероятно, в чумной год всё равно устаревшая любезность. Бесвику не нужен вежливый лекарь; ему нужен дышащий.
Я опускаю руку и переношу вес со больной ноги.
— Если вы вернётесь со мной, убежище уже готово. Стоит пустой коттедж с крепкой крышей, хорошим очагом и полкой медицинских книг, принадлежавших нашему прежнему лекарю.
— А что вы будете делать, если я откажусь? — спрашивает он.
— Пойду в город.
Бледный клюв наклоняется, тёмные янтарные стёкла скользят по моей заляпанной грязью юбке.
— В таком состоянии? Вы не пройдёте и половины.
— Тогда я замёрзну насмерть в канаве, — огрызаюсь я сквозь стучащие зубы. — Но я не могу вернуться в Бесвик с пустыми руками. Либо вы идёте на восток со мной, либо я иду на юг рядом с вами и жалуюсь на каждом шагу. Мы теряем свет, доктор. Решайте.
Между нами тянется долгое молчание, нарушаемое лишь ветром, треплющим его плащ, и далёким кудахтаньем кур. Затем он медленно поворачивает голову к братской могиле за стеной часовни.
— Двести восемьдесят живых душ, — размышляет он. — Да, Офелия Хэрроу. Я пойду.
Глава 3
ОФЕЛИЯ
— Надеюсь, она подавится, — бормочу я, вытаскивая юбку из очередной замёрзшей лужи грязи. — Надеюсь, она найдёт ежевику, с которой не совладает, запутает поводья в собственных ногах и проведёт следующие несколько часов, сожалея о каждом решении, приведшем её к этому.
— Вы очень громко говорите, — замечает доктор Искайрн в нескольких шагах впереди.
Мой плащ цепляется за живую изгородь и едва не тянет меня назад. Я вырываю его с хмурым видом.
— Я размышляю вслух. Возможно, мне не пришлось бы, если бы вы время от времени мне отвечали.
Мне удалось вытянуть из него, пожалуй, слов двадцать с тех пор, как мы покинули Мервик, и хотя я умею ценить мужчину, который не чувствует потребности заполнять каждый клочок тишины собственным голосом, есть пределы. Нам, возможно, ещё девять миль дороги. Такими темпами я узнаю его любимый цвет к середине лета.
Дорога становится круче за поворотом, и моё бедро сводит. Я опираюсь на изгородь, вгоняя костяшки в мышцу, пока она не расслабляется.
— Что вам по душе, если не беседа? — спрашиваю я.
— Ходьба.
— Что-нибудь посущественнее, быть может? Занятие. Порок. Скажите, что вы плохо играете в карты или держите какое-нибудь глубоко непопулярное мнение о эле.
— Я не пью эль.
Я сдерживаю стон, когда он начинает подниматься на холм, и гадаю, насколько толстая ветка понадобилась бы, чтобы подкосить ему колени.
— Должно же быть хоть что-то. — Я стискиваю зубы и хромаю за ним. — У каждого есть порок. Вдова Пайк собирает напёрстки. Сэмюэл Картер может перечислить родословную каждой куропатки в Ланкашире, и даже Гидеон — который хотел бы, чтобы приход верил, будто он живёт исключительно похлёбкой и холодной водой, — прячет марципан в ризнице. Но вы этого не слышали от меня.
Он игнорирует меня. И всё же на середине подъёма его шаг замедляется, шаги укорачиваются ровно настолько, чтобы я могла идти рядом с ним.
— Вы могли бы хотя бы снять маску, — говорю я. — Было бы приятно иметь лицо, на которое можно хмуриться.
— Нет.
— Здесь никого нет, кроме меня, а я не… — Моё бедро спазмирует, и остаток фразы выходит шипением. — …больна. По крайней мере, не чумой.