Мужчины, женщины и дети лежат в ней, переплетённые друг с другом. Некоторые завёрнуты в саваны, другим оставлено не больше, чем одежда, в которой они умерли. Иней цепляется за их ресницы, сковал пряди волос и собрался на голых руках, торчащих между телами, обращая каждый палец в белый под зимним небом.
Я отшатываюсь от стены, прижав руку ко рту, и снова смотрю на окружающие меня коттеджи.
— Эй? Кто-нибудь ещё здесь?
Мой голос проходит через деревню и возвращается без ответа.
Я направляюсь к узкому переулку, стуча в двери по пути. Первая отвечает мне лишь тишиной, а вторая распахивается внутрь под моей рукой, открывая тёмную комнату с двумя брошенными на столе мисками и опрокинутым стулом у мёртвого очага. Моя рука уже почти на третьей щеколде, когда движение дальше по улице ловит мой глаз.
Высокая фигура в чёрном плаще идёт по переулку в сторону деревьев.
— Погодите! Эй, вы — стойте!
Я спешу за ним так быстро, как позволяет моя покалеченная нога, пригибаясь под провисшей бельевой верёвкой. Он всего в нескольких шагах впереди, идёт с невыносимой неторопливостью, но я едва поспеваю, и когда мой сапог цепляется за край разбитого ведра, я подаюсь вперёд, не имея ничего, что смогло бы смягчить падение.
— Я сказала, стойте! — задыхаюсь я.
Я выбрасываю руку, отчаянно тянусь к удаляющейся фигуре, и мои пальцы смыкаются вокруг горсти плотной, вощёной ткани. Плащ натягивается в моём кулаке, принимая мой вес прежде, чем я успеваю удариться о землю.
Мужчина не оборачивается и не пытается вырваться. Он просто стоит, пока я борюсь за то, чтобы встать на ноги, и, выпрямляясь, всё ещё цепляясь за его плащ, я понимаю, что схватить единственного другого живого человека в деревне, полной трупов, возможно, было не самым удачным моим решением.
Затем, очень медленно, он оборачивается.
Вид его вышибает из моих лёгких дыхание, и я инстинктивно отшатываюсь, хотя моя побелевшая хватка на его плаще не позволяет отступить далеко.
Доктор Тейлор казался высоким, но этот мужчина возвышается надо мной, как церковный шпиль. Его длинный чёрный плащ падает от ширины плеч до самых сапог, его вощёная ткань плотно стянута на груди и темна от пятен у подола. Толстые кожаные перчатки скрывают руки, а под тенью широкополой шляпы не остаётся ни дюйма обнажённой кожи.
Маска, скрывающая его лицо, совершенно не похожа на потёртую, размягчённую потом кожу доктора Тейлора. Эта гладкая и костяно-бледная, с янтарными стёклами и длинным, изящно изогнутым между нами клювом.
— Вы держите мой плащ, — говорит он, и слова звучат низко и хрипло под маской.
— Держу. — Я разжимаю пальцы, но лишь настолько, чтобы ослабить натяжение в плече. — Но в своё оправдание: я окликнула вас дважды, а вы меня проигнорировали.
— Я не понял, что вы обращаетесь ко мне.
Я оглядываюсь на яму, моё дыхание туманится в воздухе.
— Здесь больше никого нет. К кому ещё мне обращаться? Вся деревня в земле.
Его взгляд следует за моим — я так думаю.
— Не вся. Некоторые бежали в другие приходы, когда заболели первые дома.
Бесвик не был исключением. Восемнадцать семей погрузили что смогли на телеги и исчезли в ту неделю, когда заболел наш первый дом, и я до сих пор иногда гадаю, куда они подевались. Нашли ли они место, не тронутое заразой, или лишь принесли нашу с собой.
Могу только надеяться, что никто из них не пришёл сюда.
— Но вы остались, — говорю я, вновь глядя на него. — Почему?
— Смерть — то, чем я промышляю.
Не тот ответ, который мне хотелось бы разбирать наедине с ним в пустой деревне.
— Ладно. Тогда… Животные, — говорю я. — Остались ли какие? Лошадь, мул, что угодно на четырёх ногах. У меня был мул, но он сбежал с моими припасами. Мне бы пригодился хоть кто-то.
— Здесь для вас ничего нет. Те, кто спасся, забрали лошадей и телеги. Скот зарезали, когда кончилось зерно. Осталась только птица, а на ней не поездишь.
Я прикусываю нижнюю губу. Между мной и городом ещё мили и мили дороги. Пешком, в этой юбке, с бедром, уже вопящим от возражений, я буду счастлива добраться до ворот к завтрашнему вечеру.
— Если вы закончили меня задерживать, я хотел бы продолжить путь, — говорит он.
Ткань скользит сквозь мои пальцы, когда он поворачивается, но я сжимаю хватку прежде, чем здравый смысл успевает вмешаться.
— Нет, нет, нет — погодите. Продолжить куда именно?
— На юг. — Его голова в маске поворачивается обратно к переулку. — Туда, куда распространяется болезнь. Я буду идти, пока не найду приход, нуждающийся в лекаре.
— Тогда избавьте себя от ходьбы, — торопливо говорю я. — Идите одиннадцать миль на восток. Бесвик. У нас двести восемьдесят душ, плюс-минус. Наш лекарь ушёл в землю две недели назад. Я ехала в город, чтобы вырвать замену у епархии, но вы здесь, так что не вижу смысла ехать дальше.
— И значит, ваше решение — завербовать первого встречного незнакомца?
Произнесённое вслух, это и впрямь звучит как отличный способ получить перерезанное горло в канаве.
— Справедливое замечание, — уступаю я. — Но вы одеты как лекарь. У вас есть бумаги?