Пальцы Нелл сжимаются на льне на её коленях.
— Я не горюю.
Слова такие тихие, что я почти принимаю их за треск из очага.
Она не поднимает глаз.
— Простите, доктор. Я знаю, что не должна худо говорить о муже, не сейчас, но я… — Её щёки раздуваются, и она давится в ладонь, прежде чем качнуть головой. — Я не горюю по нему. — Она бросает взгляд на детей, прежде чем наклониться ближе, понижая голос. — Я боюсь, что они найдут его живым.
— Вам не нужно передо мной извиняться, — говорю я, передавая ей чашку. — Телу очень мало дела до того, что положено чувствовать вдове. Страх перевернёт желудок так же эффективно, как и горе.
Офелия молчит рядом с нами, но она тянется вниз за рукой маленького мальчика и мягко уводит его от юбок Нелл, бормоча что-то о том, чтобы дать матери попить, пока ведёт его на несколько шагов к очагу.
— И если Уильям Мерсер пугал вас, пока был здесь, — добавляю я, — его исчезновение не требует, чтобы вы по нему тосковали.
Её плечи немного опускаются, и она слабо кивает, моргая на чашку в руках. Но облегчение длится, пожалуй, три секунды. Её рот сжимается, и она сгибается вперёд с очередным позывом, одна рука зажимает губы, пока чашка выскальзывает из другой. Я забираю её прежде, чем она падает, и ставлю на очаг, затем приседаю рядом, пока её выворачивает на камни, растирая медленной рукой между лопатками, пока не остаётся ничего, кроме жёлтой желчи.
Когда это наконец проходит, она ещё мгновение остаётся согнутой, осторожно дыша через нос.
— Вот так, — бормочу я, кладя руку ей на плечо. — Думаю, ваш желудок достаточно ясно высказал своё мнение по этому вопросу. Теперь, если позволите, я хотел бы вас осмотреть.
Её глаза расширяются.
— Что-то не так?
— У меня нет причин для беспокойства, но я всё равно хотел бы проверить. Лучше перестраховаться.
Я ловлю её запястье прежде, чем она успевает себя накрутить, прижимая большой палец к пульсу, который быстрее и слабее, чем мне хотелось бы. Впрочем, после нескольких дней, когда она извергает почти всё, что ест, я вряд ли могу ожидать иного. Её кожа тёплая, но без сухого жара лихорадки, и у основания её ногтей ещё достаточно цвета, чтобы меня успокоить.
— Ослабьте платье, — говорю я, отпуская её запястье.
Нелл распускает завязки, пока Офелия задаёт маленькому мальчику какой-то серьёзный вопрос о деревянной лошадке, зажатой в его кулаке.
Я кладу руку низко на живот Нелл, нащупывая твёрдый изгиб её матки, где она поднимается из таза. Я осторожно следую за её формой пальцами, держа внимание на её лице, а не на том, что делает моя рука.
— Здесь больно?
— Нет.
Я нажимаю чуть дальше влево.
— А здесь?
— Нет.
— Это превосходная новость. — Я убираю руку и возвращаю лён на место поверх её живота. — Офелия Хэрроу, передайте мне имбирь из своей корзины.
Когда имбирь не появляется, я смотрю к очагу, где маленький мальчик занят тем, что стучит деревянной лошадкой по колену Офелии, по-видимому, полный решимости привлечь её внимание. Она не обращает на него внимания, сидя с руками, крепко обхватившими себя, несмотря на огонь, горящий у её ног, взгляд устремлён на пламя.
И она дрожит.
— Имбирь, — бормочет она наконец. — Да.
Она наклоняется к корзине у своих ног, но её пальцы смыкаются на пустом воздухе, яростно дрожа, прежде чем упасть обратно на колени. Мой взгляд мечется по её лицу, отмечая глубокий румянец на щеках и то, как её потрескавшиеся губы приоткрываются с каждым торопливым вдохом.
Я мягко отвожу маленького мальчика обратно к Нелл, прежде чем присесть перед Офелией и взять её дрожащие руки в свои. Жар её кожи обжигает сквозь перчатки, и я морщусь.
— Миссис Мерсер, — говорю я, сохраняя голос ровным. — Нам придётся уйти.
Нелл смотрит между нами.
— С ней всё в порядке?
Я отпускаю одну руку Офелии, чтобы достать сумку, перекидываю её через плечо, прежде чем собрать Офелию на руки.
Это неправильно.
Она должна была бы бороться со мной, угрожать превратить мои останки в птичий корм за то, что я осмелился снова её нести. Вместо этого она лежит безвольно в моих руках, без единого звука протеста, и я крепче прижимаю её к себе, поворачиваясь к двери.
Я видел это развитие слишком много раз, чтобы спутать его с истощением.
Офелия Хэрроу умирает.
Глава 21
ОФЕЛИЯ
Я знавала и лучшие утра.
Простыни мокрые подо мной, моя рубашка прилипла к животу и спине, пропиталась потом насквозь, и меня жжёт так сильно, что даже зубы болят внутри черепа.
Вчера — сплошное пятно из наклоняющихся полов и снега. Я помню, как сидела у очага Нелл, неудержимо дрожа, и как Искайрн поднял меня на руки, но как я оказалась наверху, раздетая до рубашки, — выше моего понимания. Теперь утро, а я ещё не ступила ни одной ногой на половицы.