Я отрываю глаза от потолка, когда он опускается на корточки у кровати и прижимает ледяную тряпку ко моему лбу. Холод впивается сквозь жар сразу, отправляя воду к линии волос и вниз за ухо, и несколько блаженных секунд я могу лишь стонать и позволять голове катиться к нему, глядя вверх на его маску, пока он не поднимает лён, чтобы снова его охладить.
— Ты всё ещё не знаешь, да? — бормочу я. — Что происходит, когда я умираю?
Он выжимает тряпку над миской.
— Не знаю.
— Значит, могло бы быть что-то?
— Могло бы.
— Или ничего.
— Прошу прощения, — говорит он тихо. — Я знаю, это не много утешения.
Я поднимаю одну руку и слабо машу ею между нами.
— Всё в порядке.
Его голова наклоняется.
— Ладно, не в порядке, но я спросила, а ты ответил. — Я закрываю глаза. — Это уже полезнее, чем кто-то, стоящий надо мной и говорящий мне, что агония очищает мою душу.
Тряпка снова оседает на моём лбу, достаточно холодная, чтобы облегчить часть давления за глазами, и я позволяю себе глубже погрузиться в подушку, пока Искайрн отводит влажную прядь волос от моего лица.
— Ты поспишь для меня? — спрашивает он. — Мне ещё нужно закончить обход, и мне нужно поесть.
— Мм. Да. — Мой рот едва утруждает себя формированием слов. — Иди и поешь, ты, жирный ларь.
Низкий смешок проходит через его маску, и его большой палец один раз касается моего виска, прежде чем он поднимается от кровати.
— Искайрн? — хриплю я, когда он направляется к двери.
Чёрный плащ замирает под дверной рамой.
— Да?
— Я хочу пирог. Горячий, с защипанной корочкой и перечным бараниным жиром, пропитывающим бумагу насквозь.
Молчание сидит между нами в полумраке.
— Когда ты снова будешь на ногах, Офелия Хэрроу, я достану тебе полдюжины.
— Врун, — бормочу я.
Дверь щёлкает за ним, и я позволяю глазам закрыться, теребя край одеяла между пальцами.
Потому что я никогда не получу ещё один пирог, правда?
Как не выйду больше на болота, когда придут первые тёплые ветры весны, и не встану в своей лавке, растирая горчичное семя, пока не защиплет ладони. Все эти обыденные маленькие вещи, которые я делала всю жизнь не задумываясь, и теперь я отдала бы почти всё, чтобы сделать их ещё раз.
Бесвик продолжится без меня. Зима придёт снова, переулки наполнятся слякотью, и где-то среди всех имён в приходской книге Гидеона будет моё.
Глава 22
ОФЕЛИЯ
Потолочные балки прогибаются ниже надо мной, дуб гнётся, а штукатурка между ними вздувается и трескается влажными жёлтыми швами, что ползут вниз по стенам.
Три дня. Я горю три чёртовых дня, и каждый раз, когда мне кажется, что жар уже не может стать хуже, что-то ещё начинает двигаться, чему положено быть неподвижным.
— Нет, — бормочу я, вслепую пиная одеяла. — Нет, нет, нет.
Я выворачиваюсь к краю кровати, и боль сковывает мой пах так яростно, что всё тело сжимается вокруг неё, опухоль посылает огонь по внутренней стороне бедра и вверх в живот. Моё дыхание перехватывает, и я упираюсь одной рукой в матрас, глядя на пол, пока темнота под кроватью ползёт ко мне, медленно выливаясь между половицами и обвиваясь вокруг ножек мебели.
Нет.
Мне нужно выбраться, прежде чем она доберётся до меня.
Мне просто нужно встать.
Если я встану, жар спадёт.
Если я смогу просто выйти из этой комнаты, со мной всё будет хорошо.
Мне удаётся поставить босые ступни на ледяные половицы, но в тот миг, когда я пытаюсь встать, левая нога подгибается подо мной, и я шатаюсь к столбику кровати, отчаянно хватаясь за что-нибудь, но мои пальцы ловят только воздух.
Руки — или когти, замаскированные под них, — смыкаются под моими руками, ловя меня, не вдавливаясь в нежные бубоны там, притягивая меня обратно к груди, что кажется сплошной мышцей и чёрными перьями.
— …Он осенит тебя Своими перьями, и под крыльями Его будешь безопасен…
— Офелия, — рокочет огромная птица. — Прекрати.
— Отпусти меня! — Я вырываюсь из его хватки, мои ступни скользят по половицам, но создание лишь крепче сжимает, огромная, подобная крылу рука обхватывает мою талию прежде, чем моя нога успевает снова подогнуться. — Я не могу этого вынести. Пожалуйста. Мне нужно выбраться!
— Ты не можешь идти; ты едва стоишь. — Голос принадлежит Искайрну, но когда я поднимаю глаза, надо мной нависает огромная чёрная птица-падальщик с длинным клювом, направленным к моему лицу.
— Просто дай мне попробовать. — Я толкаю грудь, отчаянно нуждаясь в пространстве, чтобы дышать. — Оно горит. Всё горит.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. — Мои руки сжимаются в кулаки на переде его плаща. — Я чувствую это внутри себя. Я гнию. Я чувствую, как это происходит.
Его рука остаётся твёрдой вокруг моей талии, пока мои ноги скребут и мечутся по половицам.